Девочка в стекле
Шрифт:
— Тебе на сегодня хватит.
— Да брось ты.
— Вот исполнится восемнадцать — тогда пей.
— Ну и ладно. — Мне не хотелось испытывать его терпение. — А как насчет босса?
— Босса? — переспросил Антоний, вытаскивая из кармана рубашки пачку сигарет и зажигалку. — Он хочет все бросить.
— Хорошо сказано, — сказал я.
— Уж можешь мне поверить. — Антоний засунул в рот сигарету и закурил.
— Но почему? Неужели лучше стоять на улице с протянутой рукой, когда бизнес идет как нельзя лучше?
— Подожди, пройдет немного времени, и это дерьмо тебя тоже достанет. Дурить людей, проводить на мякине старушек.
Он откинулся к спинке стула и выпустил большое кольцо
— Ну да, именно этим Шелл и занимается, и он лучший в своем жанре.
— Артист хренов, высший класс. Только это все нехорошо.
— Вдова была очень довольна, увидев сегодня своего мужа Разве, по-твоему, это для нее не важно?
— Ну да, ну да, знакомые доводы, но я тебе говорю, он от этого впал в хандру, — сказал Антоний, вставая, чтобы перегнуться через стол и взять с другой стороны бокал Шелла.
Сев, он стряхнул пепел с сигареты в остатки шампанского. Раздалось шипение.
— С чего это ты так уверен?
— А с того, что я повидал всяких мошенников, когда работал на ярмарках, боролся с громилами и сгибал зубами арматуру. Эти ребята — а некоторые из них были всякими там чемпионами — заколачивали неплохие бабки. Одни свою мать готовы были надуть за четвертак, но у других была совесть, и через какое-то время, даже если прежде они об этом не задумывались, совесть начинала их поедом есть.
— А у Шелла что — совесть?
— Если бы не было, зачем тогда брать тебя? Когда он тебя привел домой, я ему первым делом сказал: «Босс, тебе в твоей жизни не хватает еще только мексиканского сопляка, чтобы бегал тут». А он мне ответил: «Слишком поздно, Антоний, он теперь наш и мы должны его вырастить».
— А потом ты привык и полюбил меня.
— Да. А вот босс — он крепко завяз.
Я покачал головой, не в силах представить себе, что Томас Шелл испытывает сомнения по какому-либо поводу. Это откровение вывело меня из равновесия, и Антоний по выражению моего лица, видимо, догадался об этом.
— Не волнуйся, что-нибудь придумаем, — сказал он, кидая окурок в бокал с остатками шампанского и вставая. — Ну, я пошел давить на массу. — Он показал на бокал с бычком. — Будь добр — выкинь это, чтобы мне не досталось.
— Хорошо, — прошептал я, все еще погруженный в свои мысли.
Антоний подошел ко мне сзади и положил ладонь на мою голову. Его пальцы обхватили мою макушку, как рука среднего размера обхватывает яблоко. Он легонько покачал мою голову туда-сюда.
— С Шеллом все будет в порядке, — успокоил меня он. — Ты хороший парень, Диего. Настоящий свами. [6]
6
Свами — почетный титул в индуизме; на санскрите означает «владеющий собой», «свободный от чувств».
Он убрал руку и поплелся к двери, а за ним роилось несколько белых как снег капустниц.
— Спокойной ночи, Антоний.
— Приятных сновидений. — Он вышел, стараясь как можно быстрее закрыть дверь, чтобы не вылетели бабочки.
Я остался сидеть среди самых настоящих джунглей: вокруг стола и стульев располагались всевозможные растения, бутоны разнообразием цветов и форм не уступали насекомым, через стеклянный фонарь в потолке были видны звезды. Шелл наверху у себя сменил пластинку на «виктроле» [7] — новая музыка звучала так же меланхолично, и все это заставило меня задуматься о том, что в моей жизни наступил поворот. Наверняка у большинства он наступает
7
«Виктрола» — фонограф известной в 30-е годы компании, выпускающей звуковую аппаратуру и пластинки.
СТЕПЕНЬ ДОВЕРЧИВОСТИ
На следующий день мы с Шеллом сели в «корд» и отправились застолбить новый участок. В Ойстер-Бей жил один очень богатый джентльмен, чей кошелек требовалось облегчить. Мы обычно встречались с потенциальными клиентами за несколько дней перед сеансом, чтобы осмотреть комнату, где будет происходить свидание с призраком, и прикинуть, какие эффекты тут возможны. Кроме того, встречи позволяли нам выведать всевозможные сведения, которые мы потом вставляли в наши провидческие откровения. Босс запоминал произведения искусства, мебель, драгоценности, домашних животных, словечки и фразы, повторявшиеся лохом, движения его рук. От внимания Шелла не ускользало ничего, он по крохам собирал сведения об усопшем, словно детектив Конан Дойля.
Но больше всего его интересовала истинная степень скорби лоха. Он мне постоянно напоминал:
«Глубина скорби прямо пропорциональна степени доверчивости». Иными словами, чем сильнее человек жаждал контакта с потусторонним миром, тем легче было его обмануть. Время от времени нам попадалась какая-нибудь гадюка, маньяк-разоблачитель, одержимый идеей вывести нас на чистую воду, но Шелл выявлял таких за первые же пять минут разговора.
— Ты наблюдай за Носом, Диего, — говорил он. — Если человек врет, ноздри у него слегка раздуваются. Зрачки становятся чуть шире. Если человек худой, его выдает жилка, пульсирующая на шее.
Вот ведь парадокс: Шелл торговал духовными вещами, но при этом постоянно был сосредоточен на физических явлениях.
— А как продвигаются твои занятия? — спросил меня Шелл, когда мы неслись по дороге.
— Читаю Дарвина «Происхождение видов».
— Мой герой! — рассмеялся он. — Ну и что ты об этом думаешь?
— Мы обезьяны. — Я поправил тюрбан.
— Как это верно.
— Бог — это фикция. Природа — вот истинный бог.
— Да, все это сотворило не какое-то совершенное существо, — сказал он, отрывая правую руку от баранки и изящным жестом описывая круг в воздухе. — Все это дело случая и маленьких ошибок, которые и дают усиливающийся со временем эффект. Представь себе замысловатый клетчатый рисунок на крыльях испанской бабочки-мокрицы, — (одно время у нас была такая), — он стал следствием крошечной ошибки в раскраске одной-единственной гусеницы, и эта ошибка потом дала такой эффект.
— Ошибки лежат в основе всего, — сказал я.
Он кивнул:
— Вот это-то и прекрасно.
— Но ты никогда не совершаешь ошибок.
— В том, что касается работы, я стараюсь не ошибаться. Но можешь мне поверить: и я совершал ошибки — жуткие, ужасающие ляпы.
— Например?
Шелл помолчал несколько секунд.
— Я позволил моему прошлому определить мое будущее, — сказал он.
— Не могу себе представить, что ты занят каким-то другим делом.
— Может быть. Но я определенно могу себе представить, что ты занимаешься чем-то другим. Ты же не хочешь до конца своих дней оставаться Онду. Эта репатриационная хренотень закончится ведь когда-нибудь. Экономика воспрянет. Я хочу, чтобы к девятнадцати годам ты учился в колледже.