Девственница
Шрифт:
Я вас слушаю, Валентин Владимирович (она нарочно назвала его по имени и отчеству, давая понять, что относится и к нему, и к его посещению совершенно серьезно), он усмехнулся, - понял её задумку.
Шеф мой, А.Е.
– мы так его зовем - просил, чтобы вы повспоминали, кто к вам заходил, вплоть до сантехника или трубо-чиста?..
Просил, - ответила Наташа, - но я никого не могла вспомнить.
Ни сантехника, ни трубочиста, как вы говорите. (Не очень прият - ный парень, держится даже несколько высокомерно и никаких чело - веческих эмоций. Так их там учат. Возможно!
Жаль, - сказал Валентин таким тоном, будто дальше следовало - а мы так хотели бы оставить вас в живых...
– но никого не было, значит, не было. Не выдумывать же вам!
– и он улыбнулся наконец по-человечески. У него оказались крупные, очень белые зубы, вы-дающиеся вперед, что придавало его улыбке некоторую хищность... "Девки по нем сохнут", - подумала Наташа, и вдруг ей захоте-лось понравиться этому парню, чтобы он не смотрел на неё своими почти белыми глазами, как на нечто неодушевленное.
Она вынула сигареты, положила ногу на ногу, закурила, предло - жила ему, он поблагодарил, но вынул из кармана свои. Одет он был хорошо - пиджак чисто английский, рубашка в узкую полоску, не броскую, без галстука, в свитере или безрукавке чугунного цвета.
Сигареты у него были "Кэмел".
Она снова предложила ему кофе, он замкнулся на секунду, но потом ответил, что, пожалуй, да, сейчас он бы выпил кофе.
Наташа ушла на кухню и подумала о том, что она не похожа сама на себя. Выпендривается перед каким-то милиционером, ментом, как здесь говорят. Не все ли ей равно, что он подумает и скажет про нее? Здесь, в кухне, одна, заваривая кофе, она чувствовала, как уходит от нее, выходит из неё его отрицательное обаяние - хищно - го зверя, сдержанного от внутренней силы и чего-то еще. Чушь ка - кая-то! Он - мужик, и этим все сказано.
Она поставила на поднос чашки с кофе, сахарницу, печенье, ли - мон и сливочник, посмотрела, - сервировано, как в лучших домах! Для кого? Для милиционера. Никому она об этом не скажет, в особен - ности - Маринке, она её оборжет. Понесла поднос в комнату. Па - рень сидел спиной к двери - не боится!
– и курил, глядя в сторо - ну окна.
У неё вырвалось:
Эй (так там, в Европе, зачастую обращались друг к другу, если неохота и длинно было называть по имени, а у него уж и имя, и отчество!), - он обернулся и, тут же вскочив, перехватил у неё поднос: то ли он испугался, что она уронит и принял вскрик за просьбу о помощи, то ли привык к такому обращению. По крайней мере - он не удивился.
Их руки столкнулись на краю подноса, и она по чувствовала хо - лод его пальцев. Нервничает, что ли? А отчего? Накачку дал шеф?
А может, он всегда такой - ледяной, как кусок льда. Кай из
"Снежной королевы"...
Они сели друг напротив друга за журнальным столиком, молча пили кофе. Наташа все больше и больше испытывала неловкость. На черта она его кофе пить усадила! Молчит, как сыч.
Но мальчонка, видимо, собрался с
У меня, Наталья Александровна, к вам ещё дело. Лично у меня.
Без шефа.
...Та-ак. Это уже интересно. Может, взятку спросит и скажет, что все сам найдет? Фиг с ним, даст она ему взятку, только пусть расстарается, хоть часть отыщет. Пусть поносится по Москве, по рынкам и скупкам - найдет! А то она его так перед шефом разло - жит! Что делать? Конечно - взятка. И вдруг он показался ей таким заморышем, лет семнадцати, чуть что не сопли под носом. Эх, ты, не выдержал марку! Денежку надо! Лю-юбит денежку, мальчик.
Давайте ваши дела, - сказала она, тоном своим поторапливая его.
Жаль ей чего-то было - хотелось бы, чтоб остался он загадочный
Каем... Но в этой жизни все наоборот! А глаза у него потемнели, понял, что она подумала. Парень порылся в кармане и достал ка - кую-то бумажку, тряхнул её над столом и оттуда, как маленькая змейка с тяжелой головкой, выскользнула её Паневежисская Божья
Матерь.
Она онемела натурально. Ни слова не могла выговорить.
А он говорил - голос у него был тихий и горловой:
Посмотрите - ваша?
Она не брала. Тогда взял он и спросил, что написано на обратной стороне медальона?.. Она как автомат ответила:
Две цифры - один и два и буква "г". Мама мне говорила, что это двенадцатый год. Тысяча девятьсот двенадцатый... (ей вдруг стало стыдно и нехорошо оттого, что она не может сказать, что эта иконка её фамильная... На самом же деле - плата...)
Он сказал:
Точно. Ваша.
И протянул ей на ладони иконку. Она никак не могла её взять и только царапала его ладонь своими острыми длинными яркими ногтями.
Он засмеялся снисходительно, как над ребенком, и, взяв её руку, ссыпал цепь и медальон ей в ладонь. Она смотрела на иконку, и сердце у неё наполнялось слезами и благодарностью. А она!
Она-то! Решила, что он возьмет взятку. Ничего в этой жизни она не понимает: мальчик с такой неординарной внешностью не может быть взяточником! Как она не могла понять. Она встала, вынула из буфета бутылку виски и сказала:
За это надо выпить. Или вы, так же, как ваш шеф, на службе не пьете?
Он сказал:
Я - пью. Я вообще не похож на своего шефа. Хотя уважаю его за честность и попытки хоть что-нибудь узнать... Наташа разлила виски по рюмкам, руки у неё подрагивали, она ещё не могла прийти в себя от случившегося. А мальчик ничем ей не помогал. Ничего не говорил - молча смотрел, как она дрожащей ру-кой проливает на стол виски, не только в рюмки...
Наконец она справилась со своей задачей и села напротив него и опять почувствовала неловкость и тревогу от его прямого светлого взгляда.
Чтобы прервать это тягостное молчание, она светски (насколько могла) предложила:
Ну, за успех нашего безнадежного дела? Он взял рюмку, посмот-рел сквозь неё на свет и ответил:
Да, скорее, безнадежного...
Она попыталась весело рассмеяться...
Вы, конечно, собеседник прекрасный! Расскажите хоть немного, что возможно, как вы это нашли?