Девственница
Шрифт:
Как он осмелился снова подступиться ко мне? Я не знала и не желала знать. В сердце у меня теперь был лишь Хэтфилд, и я никак не могла дождаться, когда же снова увижу свой дом.
Декабрь, когда дни коротки, и даже самые отчаянные грачи предпочитают не покидать насиженных мест, — не самое лучшее время для путешествий. Но после ясной осени дороги остались сухими, и мы ехали на редкость резво. Нам всем не терпелось поскорее добраться до Дома, и даже мулы, казалось, налегали сильнее, когда мы двигались к западу, где лежал Хэтфилд. Рядом
Хэтфилд предстал передо мной, как любимый, возвратившийся из дальних странствий, знакомый и в чем-то новый, еще прекраснее, чем я его помнила. Как я веселилась в те Святки! Прослышав о моем возвращении, люди за много миль вокруг приходили поприветствовать меня. Все двенадцать дней Рождества мы поутру отправлялись на охоту или верховую прогулку, а вечером играли в камешки или устраивали представления. И когда в последнюю, двенадцатую ночь Кэт подоткнула мое одеяло и вышла из комнаты в слабом свете бледного серпа луны, я чувствовала себя самой счастливой девушкой на свете.
Я вспоминала свою утраченную любовь, Серрея и Сеймура без злости и тоски, решив с нового года начать все сначала и забыть о прошлом.
Даже при мысли о смерти Екатерины слезы не наворачивались на глаза, как обычно. Я представила ее на небесах рядом с Пресвятой Девой, баюкающей в яслях младенца Христа. Теперь она вечно будет вкушать блаженство материнства. И с этим видением перед глазами я уснула, и сны мои были полны покоем и довольством.
Вот тут-то жизнь и преподала мне еще один урок: в самые безмятежные минуты нашей жизни надо более всего быть настороже. Пренебрегать обороной — значит приглашать врага, самого страшного врага на свете — завистливую судьбу.
В январе исполнился год с того дня, когда умер Гриндал и когда я впервые познала любовь — любовь женщины к мужчине. Я не видела моего лорда с Духова дня, уже больше шести месяцев. Теперь я все реже и реже вспоминала о нем. Но он все еще думал обо мне — и вовсе не с благими целями.
Год сменился, дни становились длиннее. Хотя на дворе еще стоял январь, в то роковое утро рассвет был ясным и солнечным, как весной. На сердце у меня было легко и ум ясен, как никогда. Уроки пролетели так быстро, что я опомниться не успела.
Мой наставник Эскам с довольным смехом откинулся назад и заявил:
— На сегодня все, мадам. Вы совсем меня загоняли.
После его ухода я сидела в классе, погруженная в книгу по истории, которую мы с ним начали изучать. В конце концов я уже не могла больше не обращать внимания на голод. Мне хотелось чего-нибудь полегче, просто хлеба с сыром, чтобы можно было читать до темноты. Я подняла голову:
— Эй, кто-нибудь!
Самая младшая из служанок просунула голову в дверь и сделала
— Слушаю, мадам.
— Попроси кого-нибудь из моих дам или мистрис Кэт, чтобы они приказали прислать мне обед сюда.
Поспешно сделав реверанс, она убежала. Как долго я читала после этого, не знаю. Когда я подняла голову в следующий раз, то увидела на стене тени. Прошло еще немного времени, но никто не появлялся.
Я немного повысила голос:
— Есть тут кто-нибудь?
Когда на твой зов никто не откликается, чувствуешь себя дурой, если не хуже. В сердце мне закрался страх:
— Эй, кто-нибудь, сюда! Я приказываю! По-прежнему тихо. Теперь я по-настоящему испугалась и, встав на ноги, обнаружила, что они дрожат. Никогда, с самого моего рождения ко мне не проявляли такого небрежения. Где мои дамы, где горничные, где охрана, где Кэт? Неожиданно в дверях появилась горничная. Я с трудом разбирала ее путаную, прерывистую речь.
— Мадам, мистрис Кэт исчезла! Ее нигде не могут найти.
Я схватилась за стул.
— Что ты говоришь? Как она могла потеряться?
— Она не потерялась, мэм, ее забрали. Забрали сегодня.
— Идиотка! Кто мог ее забрать? Страх мутил ей мысли. Она с трудом могла говорить.
— Они, мадам… Там внизу… они все… когда они пришли., сюда… сегодня…
— Говори по-человечески, дура! Кто пришел? Зачем? Почему они забрали мою наставницу? Говори же, а не то тебя выпорют.
Я думала привести ее в чувство, но она повалилась на пол в истерике, хватаясь за мою юбку, как слабоумная. Я была вне себя от ярости. Пинком отшвырнув ее, я направилась к двери. На пороге меня остановил топот бегущих ног.
Во дворце никто никогда не бегает. Это означает беспорядок, сумятицу, хаос. Нервы мои были напряжены до предела.
Спустя пару секунд я увидела громоздкую фигуру. Парри? Это была Парри, но никогда раньше я не видела ее такой: лицо ее было восковым, на нем застыло выражение дикого страха, волосы растрепаны, одной рукой она придерживала юбку, чтобы удобнее было бежать, в другой сжимала… Что это? Болтающаяся золотая цепь?
Она тяжело дышала и всхлипывала, как загнанная лошадь под ножом мясника. Но за ее спиной раздался иной звук, глуше, громче и страшнее, звук шагов вооруженных людей…
— Мадам… миледи… О Господи, спаси нас! Она почти швырнула мне в руки золотой предмет. Мои пальцы узнали его быстрее, чем глаза; это была казначейская цепь — цепь, принадлежавшая мастеру Парри…
— Мадам, они забрали его и мистрис Кэт, и теперь они пришли за… За мной.
— За вами, миледи.
Это сказал мужчина. Я видела, как он вошел в дверь, но узнала его с трудом. В сопровождении дюжины вооруженных людей он вошел в мою комнату, как черный ангел, призванный карать. Его лицо было угрюмо, как дальние подступы ледяного ада. Он нагнал на меня такого страху, что я едва держалась на ногах и не могла унять дрожь в коленях.