Девушка с береттой
Шрифт:
— А то что? — удивился Баранов, иногда он просто поражал меня своей недогадливостью.
— А то мы его сейчас везли бы не в больницу, а в морг! — объяснила я для особо одаренных.
— Пойми, старик, меня обложили со всех сторон, — волнуясь, говорил Сергей. — Гонят, как волка псами. Я в безвыходном положении.
Он налил себе еще сто пятьдесят граммов водки и осушил стакан залпом, как и предыдущие два. Но был совершенно трезв, как стеклышко, речь его
Я с интересом наблюдала за Сергеем, за его отчаянными попытками уговорить старика Османова не бросать нас в трудную минуту, но тот был непреклонен и неумолим. По-моему, я раньше Баранова поняла, что здесь нам делать и ждать больше нечего.
— Сергей, тебе не стоит больше пить, — сказал старик. — Светлая голова тебе еще понадобится. Так что оставь бутылку в покое.
Он подъехал на коляске к столу и отобрал у Сергея большую бутылку «Столичной», буквально выдрал из рук, приложив к тому немало усилий.
— Я, может, и держал бы себя в руках, но после такого удара, который ты мне, старик, нанес ниже пояса, знаю, что скоро загнусь окончательно.
Единственный человек, который еще был предан нам и мог оказать посильную помощь, отвернулся.
Обезглавленный труп Науменко уже был найден вчера вечером, а с ним еще два покойника, одного из которых просто соскабливали со стен и собирали в баночку. Юрка, любимчик Османова, отправился сразу же по прибытии в реанимацию. Какая-то бойня, одним словом. Старик переживал за своих людей больше, чем за общее дело.
Аслан ведь тоже приходился ему родственником, и теперь Османову-старшему придется смотреть в глаза членов семьи и долго объясняться по этому поводу. И молить аллаха, чтобы они приняли его извинения.
— Не нужно на меня так смотреть, Сергей, — сказал старик и отвернулся, — моя семья в опасности.
— Разве я не твоя семья? — резонно поинтересовался Баранов, с укором посмотрев на него.
— После того, как умерли моя внучка и сын, больше нет, — выдавил из себя старик и опустил глаза.
— Но почему ты вызвался помогать мне раньше? Причем безвозмездно?
— Хотел поправить ошибки прошлого, но если б знал, что все зайдет так далеко… — Инвалид провел указательным пальцем вдоль шрама на своем лице. — Двое моих парней погибли ни за что ни про что. Одного до сих пор собрать не могут, да и вряд ли им это когда-нибудь удастся…
— Сейчас без вашей помощи нам придется туго, — заявила я о своем присутствии. — Вы просто отходите в сторону. У них слюнки после этого потекут рекой. Надо же, такая удача — они остались одни.
Но старик меня не слушал, продолжал говорить о своем:
— А вам известно, — обращался он скорее в пустоту, чем к нам, — что Юрка лежит в реанимации? — (И это
Надо думать! Ведь ментов специально учат, куда бить и с какой силой.
— Что говорят врачи? Он выживет? — спросила я из вежливости скорее, чем из подлинного интереса. Нельзя сказать, что я очень-то расстроилась, но все-таки в этом было мало приятного, и для меня в том числе.
Османов вытер вспотевшие ладони о колени, выругался на своем языке, а потом опять перешел на русский:
— Мне бы новые ноги, здоровые. Им не удалось бы выжить, клянусь. Если я был бы с ним, даже пусть на этом драндулете, грыз бы этих шакалов зубами, но к моему мальчику не подпустил бы.
Тут он, будто бы очнувшись ото сна, посмотрел ясными глазами на меня, они сверкнули ненавистью и яростью. Совсем так же, как на свадьбе в ресторане. Я увидела эти глаза, когда выбила из его рук клинок.
— Она еще интересуется, жив ли он! И у нее еще хватает совести! — посыпались обычные обвинения. — Тебя еще на свете не было, что тебя, что твоих родителей… — (Ну а это уж совсем из другой оперы.) — …а я уже сидел по сто второй, мокрой! Это все из-за вас! Если бы ты, Баранов, рассказал мне все до конца, я ни за что бы не вмешался. Я, как овце, перерезал бы тебе глотку и смотрел, как ты бьешься в предсмертных судорогах. Ведь у меня была такая возможность, есть и сейчас. Но сегодня я этого делать не стану, с меня достаточно крови. Ступай с миром, а про меня забудь.
— Так вот как ты заговорил, старый, облезлый пес, — прогремел Баранов.
Мне самой сделалось противно, и я потащила Сергея к выходу. Он, впрочем, особо не сопротивлялся, только еще раз плюнул напоследок в душу старика:
— Еще увидимся. Но лучше бы ты сдох.
Полностью присоединяюсь к этим словам. Добавила бы еще пару-тройку, но это настолько нецензурно, насколько вообще можно.
Мы стрелой вылетели из подъезда, залезли в мой старенький «Фольксваген» и тронулись осторожно с места.
Во всей природе для нас в этот момент читалась, проступая еле заметными, едва уловимыми штрихами, обреченность. Мы не сказали друг другу ни слова, пока вместе с потоком автомобилей двигались по трассе, — настолько были опустошены, что, казалось, утратили дар речи. Молчание, безмолвие — лучшие составляющие на заднем плане, так сказать, изюминка декорации, сотворенной помимо нашей воли.
С улицы Сакко и Ванцетти свернули на улицу Горького, пересекающую Театральную площадь посередине. Там нас ждал сюрприз.