Девушка с приданым
Шрифт:
– Я больше не живу в грязи Пятнадцати улиц, а проживаю вместе с этими милыми людьми. Изо дня в день я общаюсь почти исключительно с ними. Мы даже обедаем за одним столом. Вы такое можете себе представить?
Ее лицо приняло серьезное выражение. Вопрос явно не был риторическим, но Родни ничего ей не ответил.
– Я знакома с такими людьми, как поэт и критик Эдмунд Госсе… И все это благодаря вам и доктору Дэвидсону. Мистер Бернард обещал провести меня в здание палаты лордов. Его друг, сэр Госсе, занимает там должность библиотекаря. Вы читали его статьи в «Санди-Таймс»?
Родни
– Еще я читала Суинбёрна, Роберта Льюиса Стивенсона и Рида [8]. До этого я даже не слышала о них. Я прочла все книги Стила и Эдисона, которые только смогла найти, и даже «Историю упадка и разрушения Римской империи» Гиббона.
Кейт горела энтузиазмом. Пальцы ее рук крепко сжимали края одеяла.
– Каждый вечер перед сном я читаю мистеру Бернарду. Сейчас он слушает «Письма к сыну» лорда Честерфилда. Мистеру Бернарду нравится его стиль. Но, по-моему, лорд Честерфилд был ужасно скучным человеком. Не хотела бы я жить с ним в одном доме. Мне кажется, у него не было чувства юмора. Вы со мной не согласны?
– Не знаю, Кейт. Я его не читал.
– Знаете, что мы собираемся предпринять на Новый год? – радостно воскликнула она. – Читать Шекспира по ролям. На каждого придется по нескольку персонажей. Начнем с «Короля Лира». Там есть длинные монологи, которые обожает мистер Бернард. Потом мы разыграем «Укрощение строптивой». У меня роль Катарины. Я уже несколько раз прочла ее от корки до корки.
– «Укрощение строптивой», значит! – чуть повысив голос, произнес Родни Принс. – Что ж, посмотрим, что вы помните… «Я говорю, луна то…»
Он сделал драматический жест, указывая рукой через ветровое стекло.
– «Я знаю, что луна то…» – продолжила Кейт.
Ее лицо осветилось радостью.
– «Нет, врешь ты. Перед нами солнце…
– Да, Боже правый, перед нами солнце. А скажете: “Луна”, перечить вам не буду. Подобен разум ваш изменчивой луне, но спорить я не стану. И так всегда для Катарины будет».
Они повернулись друг к другу, смеясь, как дети и раскачиваясь из стороны в сторону.
– Вы замечательно декламируете, Кейт. В колледже я играл Петруччо. Неплохо играл, между прочим. Но, Кейт, – радости в его голосе поубавилось, – что вы собираетесь делать со всеми этими знаниями? Продолжать жить у Толмаше?
Он не добавил «в качестве горничной», хотя и хотел.
Улыбка сползла с лица Кейт, и та внезапно посерьезнела.
– Это может быть проблематичным. Вы знаете, что я совсем не честолюбива. Если бы можно было, то я до конца моих дней так бы и жила – готовила пищу, убирала и училась. Мистер Бернард хочет, чтобы я пошла на курсы, а потом – учительницей, но я не хочу… учить.
Кейт было трудно облечь в слова свои желания. Они таились в глубине ее подсознания – невыразимые и неописуемые.
– Я хочу свой собственный дом, стоящий невдалеке от того места, где живут Толмаше. Хочу наблюдать, как растет Энни и…
Потаенные мысли… Кто-то, кто будет ее любить, а она будет любить его… Кто-то, чей интеллект и образование будут не хуже, чем интеллект и образование трех людей, которых она любит и уважает. Кто-то молодой, горячий и страстный, требующий от нее
Страх перед нежелательной беременностью мешал ей успокоить этот горящий в ее теле огонь.
– Чего тебе хочется, Кейт? – тихим голосом спросил Родни.
– Не знаю, – покачала она головой. – Я только уверена, что не хочу покидать моих хозяев. Они уговаривают меня стать учительницей, потому как считают, что это для моей же пользы, но в глубине души эти милые люди совсем не в восторге от перспективы скорого расставания.
Кейт повернулась к врачу.
– Знаете, доктор, если я сейчас от них уеду, то никогда больше не вернусь обратно. После педагогических курсов в колледже я, само собой разумеется, поеду преподавать в школу. Один, два, три года… а они могут умереть не сегодня, так завтра. Я живу, зарабатываю себе на хлеб, ожидая их смерти… А что будет делать мистер Бернард, если ему больше не надо будет меня учить? У него останутся его книги, но преподавание – смысл его жизни. Когда в их доме появилась я, человек необразованный, почти безграмотный, мистер Бернард был просто счастлив приняться за мое воспитание. У него словно началась новая жизнь.
– Я представить не могу, Кейт, что вы были когда-то «необразованной, почти безграмотной».
– Была и до сих пор есть.
– Я не буду спорить, – сказал Родни.
– Мне еще надо так много узнать, а времени так мало… Недели не проходит, чтобы мы не поспорили о том, чем мне следует заниматься. Я говорю, что не хочу ничего другого, кроме как служить им, а мои хозяева начинают уговаривать меня и говорят, что я глупая. Мисс Генриетта утверждает, что у меня комплекс рабыни. Она хочет написать миссис Панкхёрст, но на самом деле, я уверена, Толмаше рады моему упрямству, и их радость делает меня счастливой. Вы даже не можете себе представить, сколько значит для меня их любовь и привязанность! Мне кажется, что я стала частью их семьи… Я весь день распеваю песни от радости, – закончила она на мажорной ноте.
– Кейт! – сказал Родни, наклоняясь к собеседнице.
Его колени прижались к укутывающему ее пледу.
– Откуда вы набрались таких здравый мыслей? – спросил он, и в рассеянном лунном свете она увидела совсем близко его лицо. – Эту мудрость вы черпаете не из книг. Она читается в ваших глазах. Вы очень добры и хорошо разбираетесь в жизни даже без прочитанных вами книг. Это врожденное. Неудивительно, что Толмаше не хотят с вами расставаться.
Кейт издала тихое нечленораздельное восклицание.
– Именно поэтому меня всегда тянуло к вам. Неплохо было бы, если бы мы чаще встречались и беседовали, Кейт. Благодаря вам этот мир не кажется мне больше таким серым и неинтересным.
Кейт вздрогнула, словно что-то екнуло в ее сердце. Она уставилась в черные омуты глаз доктора своими округлившимися от переживаемых эмоций глазами. В ночной тишине слышалось учащенное дыхание обоих…
Вдруг Кейт заговорила. Ее голос звучал на удивление спокойно и внятно, и Родни услышал в нем скрытый укор.