Девушка в черном
Шрифт:
Компания маленьких курильщиков мудро предпочитала держаться подальше и со стороны наблюдала за всем происходящим.
Это случилось в субботу.
А в воскресенье к Танелу приехала мать, и затем Танел пошел проводить ее на остановку автобуса.
Они сидели на скамейке под соснами и были оба нежны и печальны.
Со времени последнего их свидания мать как-то изменилась. Раньше она губы не красила. И этой яркой, веселенькой шали у матери на плечах Танел тоже раньше не
— Что ты об этом думаешь? Только честно, — спросила мать озабоченно.
— Красиво, — кивнул Танел, — тебе идет.
— Нет. Я говорю о нем.
— А-а! — Танел думал о шали. — Он хороший человек.
— Но ты против, чтобы я с ним расписалась?
Танел яростно затряс головой.
— Почему же, если ты довольна… — Дальше Танелу почему-то стало неловко, он только добавил: — Ты ведь так долго была одна.
Мать растроганно закусила губы.
— Тогда чего же ты не хочешь жить с нами?
— Я ведь родился здесь. И я бы прибежал сюда откуда бы то ни было, — тихо сказал Танел.
— Значит, только поэтому?
— Да.
— Честно? — спросила мать.
— Честное слово.
Лицо Танела выражало такую безграничную искренность, что мать облегченно вздохнула.
Междугородный автобус был еще далеко, а мать уже торопливо поднялась.
— Пиши мне почаще, ладно? И приезжай все-таки нас навестить.
— Обязательно приеду, — пообещал парень с веселой беззаботностью и протянул матери сверток.
— Что это? — вскинула брови мать.
— Немножко свежей рыбы, — объяснил Танел застенчиво и покраснел.
Мать оглядела его с макушки до пят, словно прощаясь с ним навеки.
— Ты куришь? — спросила она.
— Нет.
— А кто стирает тебе рубашки?
— Я сам. А что? Не чисто? — забеспокоился Танел.
Мать покачала головой.
— Ты мне больше денег не посылай. Тебе самому пригодятся, — сказала она, выдернула из рукава пальто платочек и прижала к глазам.
Настала пора садиться в автобус.
В это самое время Матушка-Египет вынесла на крылечко кастрюлю с киселем и спросила:
— Интересно, какое у его матери теперь новое хвамилие?
Но Паула не знала.
3. О прекрасном мире, впаянном в стекло, и о стеклянных шарах, сквозь которые видно настоящее небо
Кади стояла во дворе рядом со своей замшелой яблоней и глядела вслед заходящему солнцу.
— Хорошая будет погода, — сказала Кади, войдя в дом, и принялась солить рыбу: прежний засол уже подошел к концу.
На донышке бочонка оставались только жижа и какие-то ошметки — горькие и ржавые, их уже невозможно было есть.
Саале сидела на краю постели, сложив руки, и рассматривала висящие над комодом фотографии. Она и раньше глядела на них, но бездумно.
Это
Один сидит по-турецки на земле, зажав в ногах футбольный мяч. Другой, в кепке, напоминавшей огромный гриб, стоит в лодке, а ворот рубашки отложен на пиджак. Третий был снят на фоне развалин Ракверского замка, в брюках гольф и черных чулках, как у городских мальчишек. Одну руку он держал в кармане пиджака.
Здесь же рядом фотография, снятая в ателье: на фоне нарисованных колонн и занавесок с кистями сидит в плетеном кресле пожилая тетушка, у которой прямо от подбородка до живота спускается кружевное жабо, похожее на винтовую лестницу. У тетушки упрямое лицо сильной и простой деревенской женщины и гладко зачесанные волосы. Около нее стоит мальчишка с густой челкой, большим галстуком-бантом в горошину и в бархатном костюмчике, штанишки которого пристегивались на пуговицах к блузе. У него еще более упрямое лицо, и он еще более не в настроении, чем пожилая тетушка. Казалось, он вот-вот покажет язык.
Здесь еще висели снимки самой Кади и ее мужа. Кади носила тогда короткие завитые волосы и белый воротник на платье с глубоким вырезом. У мужа было хитроватое лицо шутника, и казалось, что все свои лучшие шутки он хранит за усами.
Саале прожила в обществе этих фотографий уже несколько недель. Сегодня она спросила:
— Это твои сыновья?
Кади укладывала в бочонок последний слой салаки. Она была немного изумлена: до сих пор Саале ни о чем у нее не спрашивала и ничего не пыталась узнать.
— Погибли все. Три сына на фронте, одного в Германии, в концлагере, убили. Мужа местные нацисты застрелили, тут вот, на самом пороге. Прямо у меня на глазах, — сказала Кади.
Саале перевела взгляд на порог. Там, возле двери, стояло сейчас блюдечко с молоком.
Саале пожалела, что разбередила чужие раны. Сама она не хотела бы говорить о смерти своей матери. Поэтому теперь она решила утешить Кади.
— Так пожелал господь, — сказала Саале мягко. — Всевышний часто заставляет нас нести груз, чтобы испытать нашу веру.
— Значит, для того, чтобы испытать мою веру, он поставил под пули моего мужа и сыновей? — спокойно спросила Кади.
— Нельзя роптать на господа.
— А зачем ему испытывать мою веру, если сам он меня создал, сам, по своему желанию сделал меня такой, какая я есть?
Теперь уже ни Кади, ни Саале не были больше спокойны.
— Не говори так. Ты можешь прогневить бога, — просила Саале.
— Страшнее того, что случилось, не может быть.
На лице Саале появились красные пятна; собираясь ответить, она открыла рот, но ничего не сказала и скрылась в своей каморке. Кади вынесла в сад на шест сушиться корзинку из-под рыбы, потом сама подошла к девушке, села рядом с ней на кровать и спросила: