Девушка в черном
Шрифт:
— Я пришла посмотреть, как ты, — шептала Саале.
— Босиком? — беспокоилась мама таким же тихим шепотом.
Но этого оказывалось достаточно, чтобы Альма проснулась и начала бранить Саале:
— Оставь ее в покое. Ты не даешь ей спать.
— Иди, иди, — говорила мама. Она теперь все повторяла за Альмой.
Иногда Саале ясно слыхала стоны, но стоило ей подойти, мама затихала. Однако Саале не давала себя обмануть, и в конце концов мать признавалась, как сильно
Альма не терпела таких моментов слабости и напоминала больной, что у людей, которые сетуют и жалуются, вера в спасителя слаба. Она вытирала платком пот со лба матери и смачивала ей пересохшие губы. И мама говорила:
— Ступай, Саале, ложись спать.
В промежутках между приступами боли мама, казалось, веселела и обретала надежду. Тогда она сама требовала Саале к себе, и глаза ее не были больше такими погасшими.
— Иисус поможет мне, Саале, — утверждала мама, — он мой спаситель.
И мама вспоминала притчу, как корабль должен был утонуть в озере Галилейском, но одно слово из уст Иисуса заставило шторм утихнуть.
— И мертвый Лазарь уже гнил, но Христос поднял его из могилы. Он все может, Саале.
Мама усердно повторяла то, что брат Линд говорил ей накануне вечером. Но когда боли возвращались и мама жаловалась на них и стонала, Альма пыталась унять ее:
— Милая Меланья, я хочу напомнить тебе, что наш спаситель носил терновый венец. Почему же ты хочешь от этого мира роз без шипов?
Дни проходили, не принося улучшения. Мама высохла и стала такой маленькой, что Саале без слез не могла на нее смотреть.
Саале хотела бросить школу, по против этого возражали Альма и брат Линд, и мама желала, чтобы Саале делала все так, как они советуют по доброте сердечной.
На уроках Саале не слыхала, что проходили в классе, не думала она в это время и о матери. Девочка была очень утомлена, она устала бояться, сомневаться и вслушиваться в тишину. По дороге из школы домой Саале снова от всей души жалобно просила у господа божьей милости, от этого ей становилось легче, и, входя в комнату, она верила в чудо.
Маме всегда становилось лучше, когда брат Линд приходил побеседовать с нею. И всякий раз при звуке открываемой двери больная спрашивала, не Мервальд ли пришел.
Брат Линд приглаживал рукой свои волнистые густые волосы и, прежде чем сесть на стул рядом с постелью, некоторое время стоя изучал больную. Он подавлял в себе чувство отвращения, которое вызывал запах умирающего тела, и спрашивал снисходительно:
— Как дела?
— Мне уже недолго осталось…
Брат Линд клал руку на руку больной и утешал ее:
— Каждый день приближает нас всех к могиле, сестра.
— Мне ведь только сорок шесть, — говорила больная.
— Вот видишь, — улыбался брат Линд, — а Христос жил на земле всего тридцать три года.
Однажды ночью у матери были очень сильные боли. Саале так перепугалась, что Альме пришлось отпаивать ее сахарной водой.
— Успокойся, — говорила она, — господь только испытывает ее веру.
Саале хотела сбегать за врачом, но мама воспротивилась. Она уже раньше советовалась на этот счет с братом Линдом, и он не одобрил намерения пригласить врача.
— Милости у властей предержащих просит преступник, а тебе, сестра Меланья, следует уповать на бога.
Когда Саале еще ребенком болела, мама и тогда не звала доктора, а надеялась на милость божью. Она могла целыми ночами держать Саале на руках. И всякий раз бог прислушивался к ее молитвам, словно рукой снимал с ребенка жар и возвращал здоровье.
Почему же молитвы Саале не достигали слуха божьего? Ведь они были такими громкими! Саале казалось, что она выкрикивает богу всю свою душу. После каждого моленья она чувствовала в себе благостную пустоту. Но лицо матери становилось день ото дня все более незнакомым и голос так ослаб, что приходилось следить за малейшими движениями ее губ, чтобы понять слова.
Неужели ничто не могло спасти ее?
— Нельзя сомневаться в господе, — сказал огорченно брат Линд..
— Я боюсь, что она умрет.
— Дитя мое, все свершается по воле божьей. Мы можем желать одного, а он другого. Нам не дано противопоставлять свою волю его воле. Мы не должны сомневаться в его желаниях и обсуждать их. Если господь призывает: «Приди!» — это зов не смерти, но вечной жизни.
А рука смерти продолжала уродовать больную, и Саале в отчаянии искала в лице матери знакомые черты, но оно становилось все более непривычным. И хотя от мамы осталось так мало, болезнь находила, что еще в ней грызть и уничтожать.
Альма ухаживала за больной с большим старанием и не отказывалась даже от самой неприятной работы. Но когда мать начинала кричать от боли, этого Альма не терпела. Правда, и тут она почти всегда оставалась одинаково спокойной, садилась на край постели и сурово поучала больную:
— Милая сестра, муки твои велики, мы видим, но они ничто по сравнению с вечной радостью.
— Ты бессердечная! — набрасывалась на Альму доведенная до отчаяния Саале.
— Ты так думаешь? — с обычным спокойствием говорила Альма.