Девяностые. Север. Повести
Шрифт:
Пролетели счастливые дни отпуска после окончания института. Получили мы «подъёмные» – деньги на билеты и первые дни трудоустройства. Немного денег дали наши родители. Улетали мы из Измаила в День Дурака – первого апреля. Помню, что в эти дни вовсю цвели абрикосы и яблони. Было тепло – за 20 градусов. Перелет в Одессу на ЯК-40, 45 минут, в Москву на ТУ-104 около часа. Вечером погрузились в ИЛ-18 и через пять с половиной часов сели в аэропорту Алыкель – одинокий двухэтажный аэровокзал с башней диспетчера наверху, взлетная полоса со стоянкой для самолетов и вокруг бескрайняя белая тундра. Ни заборов, ни охраны… По земле метет поземка, мороз – 22. От самолета до аэровокзала пешком метров 400. Тут – то мы и почувствовали, что одеты не по северному. У Тани модные тогда ажурные синтетические колготки всем своим узором впились в кожу, а мохеровый шарфик на голове, поверх прически, не мог согреть горевшие уши. Отогревшись в аэровокзале, мы вместе с другими прилетевшими пробежались еще немного по морозцу до прибывшей электрички
Мы думали перекантоваться в этом «пересыльном лагере» денек – другой и потом поселиться в приличном общежитии. Нам уже рассказали попутчики, что в Норильске есть улучшенные общежития для ИТР (инженерно-технических работников), где в комнате живут семейные. Действительность оказалась не такой радужной.
Я созвонился с работой, куда имел направление, и на автобусе поехал в «старый город». Норильск 1968 года представлял собой старую часть, откуда он начал строиться еще с 20-х годов и новую часть, что строилась в период его бурного развития. Архитектуре нового города наглядно демонстрировала изменения советских градостроительных взглядов, начиная с 1950 года. Сначала шли помпезные дома в стиле старого Санкт-Петербурга с лепными карнизами в завитушках, колоннами и башенками, широкий проспект и две просторные площади. На круглую Гвардейскую площадь выходили овальные фасады трех шестиэтажек – гостиницы и двух жилых с магазинами на первых этажах. На двух домах, постройки до 1953 года все завитушки, лепные обрамления окон, гипсовые вазоны по краям крыши были на месте. А вот дом с гастрономом «Енисей» строили уже после смерти Вождя Народов. Он был лишен всех украшательств и излишеств. «Сталинский» стиль сохраняли еще 3–4 дома с каждой стороны проспекта, а дальше уже шли стандартные пятиэтажные «хрущевки». Проспект, конечно, носил имя Ленина и был длиной три километра. Собственно это и был весь город Норильск с четырьмя параллельными проспекту и десятком поперечных улиц.
Моя работа находилась в «старом городе» где было много заводов и промзон и совсем мало жилых домов, старых деревянных одноэтажных и каменных двухэтажных. Почти всех жителей переселили в «Новый город», что строился с начала шестидесятых.
Управление «Сибмонтажавтоматика», куда я был направлен, располагалось в старом здании, полузанесенном снегом, и состояло из двух этажей конторы с десятком кабинетов и примыкающим к ней цеху. Потом я узнал, что в здесь в тридцатых годах находился первый металлургический завод Норильска, где в небольших, экспериментальных печах получили первые партии меди и никеля.
Начальник управления Анатолий Анатольевич Евграфов показался мне довольно пожилым, хотя ему было лет 45. Он проверил мои документы и послал оформляться в отдел кадров. Там я узнал, что по правилам я могу быть принят на работу, только имея прописку. Надо было решать вопрос с жильём. В направлении на работу у меня была запись – «С предоставлением общежития». Мы с Таней и не рассчитывали ни на что другое. После полуподвала у Доры комната в общежитии грезилась райским уголком.
Вот тут и начались загвоздки. В Норильске почти всё принадлежало Норильскому горно-металлургическому Комбинату (НГМК). Все дома, гостиница, общежития, магазины, рестораны и столовые, продуктовые и промтоварные базы, институт и техникум, даже больницы и поликлиники. Не входили в комбинат только школы, милиция, суд, прокуратура и КГБ. Дороги, порты, аэропорт тоже входили в структуры этого гиганта. Основными, конечно, были производственные предприятия – рудники, фабрики и заводы, транспортные, ремонтные и строительные объединения. На комбинате тогда работало 115 000 человек из 180 000 населения Норильска. Самыми многочисленными подразделениями, кстати, были не металлургические и не горнорудные, а Управление торговли – 15 000 работающих и Управление снабжения 3200. Первое подразделение Комбината, с которым мне пришлось познакомиться, был Жилфонд, который подчинялся заместителю Директора комбината
Александр Иванович Шерер, а именно он занимал тогда должность зама по быту, запомнился мне на всю жизнь. У его секретарши я узнал, что он родом из Одессы, что придало позитива моим надеждам на положительный ответ – всё-таки мы земляки, он же должен видеть по документам, откуда я прибыл. Но, не тут – то было! То ли у него язва разыгралась, то ли он не жаловал «некомбинатских», но пообщаться мне с ним пришлось долго.
– Нет у меня свободного жилья!
Объявил он, мельком взглянув на письмо. Иди. Я опешил, стал бормотать, что приехал на работу, а меня не могут принять без прописки.
– Селите хоть в общежитие, но решите вопрос!
Ничего не помогало. Управление посылало меня к Шереру, тот с очередным отказом выгонял. Мой начальник уже стал предлагать мне ехать в Хабаровское управление, там, мол, жильё дадут. Он, оказывается, только месяц, как приехал в Норильск на повышение из Комсомольска – на Амуре, где работал начальником участка. В Норильске он еще не познакомился достаточно с руководством, не знал местных раскладов, и не стремился лезть на рожон по мелочам.
К этому времени, а прошла уже неделя моих мытарств, в транзитном общежитии начали намекать, что пора бы и «ехать дальше». На нашу удачу инженер по технике безопасности Женя Морозов просился в отпуск, его жена с двумя дочками уже уехала, а его не отпускали. Начальник поставил ему условие, пустишь к себе вновь прибывших, пока решается вопрос с жильем, отпущу. Женя с радостью согласился и помог нам перебраться в его двушку в хрущевке. Сам улетел на следующий день. Пора было мне приступать к действиям решительным. Уезжать, сдавшись, я решительно не хотел. В очередной раз, придя в приемную к Александру Ивановичу, я узнал, что он распорядился меня больше не пускать в кабинет. Я дождался, когда выйдут очередные посетители и вошел без приглашения, заявив, что не выйду, пока он не решит вопрос с пропиской!
– Вы не сделаете из меня советского безработного, а если сделаете, будете отвечать!
На это моё заявление он начал кричать, что если я сам не освобожу кабинет, то он вызовет милицию, и меня привлекут за хулиганство.
– Вызывайте! – с радостью согласился я, – пусть и милиция будет свидетелем попирания прав молодого специалиста!
Он сбавил тон, оделся и ушел, сказав секретарше, что его сегодня больше не будет.
Не знал Александр Иванович, что я прошел школу борьбы с бюрократией «имени Гарика», у которого снимал с друзьями комнату на втором курсе. Меня так просто не скушать! На следующий день пошел я по инстанциям, благо все они находились в одном здании на Ленинском проспекте, аккурат, напротив нашего временного убежища. Сначала посетил Горком Комсомола на первом этаже. Имел приятную, но совершенно бесполезную беседу с первым секретарем. У них, мол, нет влияния на распределение жилья, другие задачи, энтузиазм молодежи, трудовые подвиги… В общем, пусто. Поднялся я этажом выше, в Горисполком. Орган Советской Власти, в лице зампредседателя, поведал мне о полном отсутствии таковой в руках Исполкома. Всё в Комбинате! Мы сами со своими педагогами и библиотекарями к ним на поклон ходим. Выделяют мало, пожаловался он, посоветовав идти к Шереру.
В поисках какой-то власти я поднялся на третий этаж в Горком КПСС. Записался на прием к первому секретарю на послезавтра. Ждал два дня, чтобы узнать, что секретарь вычеркнул меня из списка, заявив, что по жилищным вопросам не принимает. Я всё – таки дождался окончания приема и отбывающему на очередное совещание «Первому» высказал всю нелепость моего положения, напирая на невозможность воспользоваться конституционным «правом на труд»! Видимо слово Конституция было ему неведомо, а заботы о светлом будущем всего человечества так его занимали, что отвлекаться на мои мелочи у него не было возможности.
Его секретарша выслушала мою историю, посочувствовала и посоветовала зайти ко Второму секретарю Горкома. Второй секретарь традиционно курировал производство. Я попросил записать меня на прием.
– Да иди так. Он у нас всего три месяца. Пришел с Обогатительной фабрики и еще не успел обюрократиться.
Фамилию Второго помню до сих пор. И помнил, когда сам стал начальником управления, никогда не вел записей на прием, работники могли заходить ко мне со своими вопросами в любое время. Владимир Иванович Селезнев, симпатичный, лет тридцати брюнет принял меня сразу. Посмотрев моё направление на работу, он удивился: