Девятая директива
Шрифт:
Ломан опять подал сигнал. Я переключился на прием.
— Слышишь меня, Квиллер?
Волнение в его голосе сменилось испугом. Очевидно, он подумал, что радиосвязь может отказать.
— Слышу. Говори.
— Все в порядке? — Черт, чешет как по учебнику.
— Да. Полиция провела досмотр. Все в порядке, сейчас я один и у меня все готово.
Последовало короткое молчание, после которого голос Ломана зазвучал увереннее.
— Пять минут — остановка у Дома Правительства. Следующая — в посольстве.
Я подтвердил конец связи и перевел
Поднимающийся вверх теплый воздух доносил с улицы шум толпы, казалось, внизу ожил огромный птичник — пронзительное женское многоголосье сливалось с милым щебетаньем детей и по-птичьи беззаботными переливами рожков и дудочек. Не слышать звуков несущихся автомобилей было непривычно. К окну я больше не подходил.
Приложив глаз к окуляру прицела, я сразу же заметил движение в средней нише. Он по-прежнему был в очках; без них я его еще ни разу не видел. Интересно, что он чувствует? Он — профессионал, он делал это и раньше, но сейчас на кону стояло полмиллиона, а для него это важно. Конечно, будет время для второго и даже для третьего выстрела, даже если у него тоже затворный механизм, но главный и самый ценный — это первый, потому что его делаешь не спеша, медленно и уверенно преодолевая сопротивление пружин. На второй или третий повлияет сознание того, что промахнулся; создается нервная блокада, которую нелегко преодолеть, — целиться нужно лучше, а не так же, как в предыдущий раз.
Но он не промахнется. Он — Куо. Монгол Куо.
Нам будет отпущено секунд десять — и он, и я в эти секунды обязаны сделать свое дело.
Снова сигнал. Снова: «Прием».
— Слышишь меня, Квиллер?
— Слышу. — Говори.
— Кортеж прибыл в посольство. Пробудут пятнадцать минут. Через десять минут — то есть с пятнадцати тридцати пяти, я хочу, чтобы ты находился постоянно в режиме открытого приема. Подтверди.
— С пятнадцати тридцати пяти нахожусь в режиме открытого приема.
Я отключил его. Мне не понравился его голос. И это было непросто искажение в динамике; это был испуг, с трудом сдерживаемый крик, сквозивший в каждом произнесенном им слове.
Да, это будет не более чем десять секунд, — время, когда Куо и я должны сработать. Начнется с момента появления головных мотоциклистов на Линк-роуд и закончится, когда последний из автомобилей скроется за деревьями в садах храма. Говоря точнее, этот промежуток времени для меня — но только для меня — укорачивается вдвое, потому что я буду ждать, пока он не поднимет оружие и не приготовится. Я так решил, не советуясь ни с каким Ломаном, да что там Ломан — решил и все, вообще ничем не руководствуясь. Правила приличия. Честь обязывает. M'sieur, tikej lepremier. [12] Или попытайтесь.
12
Мсье, стреляйте первым (франц.).
Гул толпы, казалось, проникал мне под кожу. Хотелось подбежать к окну, выглянуть и еще раз увидеть, как дорога внизу уходит вдаль и поворачивает, как ее окаймляют по обе стороны яркие шелка, цветы и парасоли. Но к окну подходить нельзя.
В комнате становилось невыносимо жарко. Мне приходилось постоянно протирать руки. Из глубины помещения я мог видеть не очень многое, и этим немногим был огромный, ярко выделяющийся на фоне бледно-голубого
В пятнадцать тридцать пять я включился и перешел на дежурный прием. Ломан не заставил себя долго ждать.
— Слышишь меня?
— Слышу, говори.
Он старался говорить медленно. Но меня провести не смог. Страх имеет свой запах, и собака его чувствует.
— Садится в автомобиль. Принц Раджадон садится после него.
Сквозь голос Ломана я слышал, как гудит ликующая толпа.
— Сейчас — посол.
Два приглушенных хлопка: это закрылись дверцы машин.
— Кортеж отправляется.
Время — три сорок одна.
Я произнес:
— О'кей, Ломан, теперь дело за мной.
Он попытался сказать что-то в ответ, но я уже щелкнул выключателем.
Восемь или девять минут езды. Скорость — двадцать пять миль или около того. Плерн-Чит-роуд, на Витхайю поворот направо, мимо арабского посольства, люди плотной стеной стоят по обе стороны; посольство Испании; дети сидят на плечах взрослых, чтобы получше разглядеть высокоуважаемого гостя, решившего посетить их город и проделавшего для этого столь длинный путь. Посольство Нидерландов; группы неотложной медицинской помощи пробиваются сквозь толпу — кому-то уже стало плохо; американское посольство; разносчики прохладительных напитков, пожалуй, единственные, кто получает от жары выгоду; жажда, жажда, жажда; радость и оживление, в Люмпини-парке.
Переместившись в угол, я мог видеть деревья парка и парящего над ними невесомого воздушного змея, желтого с голубым крестом. Змей едва заметно подергивался, ветра почти не было, только легкий бриз, но тем не менее с каждым подергиванием его хрупкий остов, обтянутый яркой бумагой, возносился все выше и выше.
Стало еще жарче. Духота. Носовой платок совершенно мокрый. Три минуты, максимум четыре. Я видел часть Линк-роуд внизу. Разноцветное скопище горожан, парасоли. Машина «скорой помощи» очень медленно задним ходом подъехала к Линк-роуд по переулку и остановилась, уткнувшись в толпу. Человек, надувающий воздушные шары.
Ложная тревога — без этого не обходится: крышу полицейского автомобиля приняли за головную машину приближающейся автомотоколонны. Взревевшая было толпа постепенно затихла. Примерно минута.
Задание показалось вдруг необычайно затянувшимся — все эти недели, жизнь в «тойоте», жизнь через окуляры «юпитер», изучение и узнавание его — как брата. Скоро мы будем чужими.
Издали донеслись приветственные выкрики, хлопанье ладоней, звуки приближались и становились громче, поэтому я снова перешел к задней стене и в последний раз вытер пот на руках: запястья, ладони, между пальцами, особенно между пальцем на правой.
Плоская квадратная пластина на вершине треноги с установочным винтом в центре — винт удерживал камеру, но сейчас он прикрыт мягкой подушечкой, а подушечка укреплена на пластине эластичными ремнями. Голубоватая сталь ствола «хускварны» оставила на ней углубление — я несколько раз прицеливался, тренируясь. Взяв винтовку, я положил ствол в углубление и отвел предохранитель. Приятный сильный запах ружейного масла, чистый и бодрящий.
Волна ликующих возгласов и аплодисментов постепенно подкатывала к списанному зданию, люди под окном начали громко выкрикивать его имя; я навел перекрестье на лицо в нише.