«Девятка»
Шрифт:
Первые пятнадцать метров Никифоров прошел легко. На сорока метрах слегка закружилась голова, его бросило в жар. Он дошел до грунта, но ничего не смог обнаружить, потерял сознание. Пришел в себя, когда стали поднимать.
Затем спустились молодые водолазы Венедиктов и Царев. Тоже ничего не увидели. Время вышло, и их подняли. На этой глубине можно было находиться не больше десяти минут.
Наконец снарядили Гутова… Он совсем не походил на обычно рослых водолазов и казался среди них подростком. Не было у него широких плеч, туго выпиравшей груди и плотного затылка.
Впервые
Но никакого особенного слова Гутов не знал. Стремительный и в то же время неторопливый, он не впадал в панику, никогда зря не звал на помощь, а спокойно осматривался; если попадал в трудное положение, сам уверенно выходил из него.
— Тебе тоже глубину поменьше сообщать? — спросил Разуваев.
— Обойдусь, — улыбнулся Гутов.
Водолаз удачно попал в нужное место. Свинцовые подметки брякнули обо что–то… Рядом лежало судно. При слабо мерцавшем свете лампочки он разобрал, что это подводная лодка.
О находке сразу сообщил.
— «Девятка»?
— Сейчас узнаю, — ответил Гутов. Он заметил на перископе рубки фал веревку, которой поднимают флаги.
«Если флаг цел, — «Девятка», — подумал Гутов. — От царского и лоскутка бы уже не осталось».
Добрался до прилипшего к железу флага и посветил лампочкой.
— Советский! — радостно крикнул Гутов.
— Значит, «Девятка», — обрадовались наверху.
Гутов стал осматривать лодку. Корма ее зарылась в ил почти по фальшборт.
— Выходи наверх! — раздалось по телефону.
— Есть!
Стали поднимать, а шланг, по которому подается воздух, не пускает. Гутов потянул за него — не поддается!
— Спустите обратно, распутаюсь, — сказал он и, не выпуская шланга из рук, полез в черную как смоль тьму, обратно на лодку. Руки и ноги стали слабеть, тело обмякло. Но он настойчиво полз… Вот и перископ! За него–то и зацепился шланг. Вдруг лодка закачалась под ним, и он медленно заскользил с борта. «Головокружение», — догадался Гутов. Последним усилием он скинул шланг и дернул за сигнальный конец…
— Гутов! Гутов! — тревожно звали по телефону.
— Есть! — слабым голосом ответил он.
— Что же ты все время не отвечал?
— Я не расслышал.
На последней выдержке, когда до трапа оставалось всего несколько метров, Разуваев сообщил:
— Сейчас Романенко на грунте. С ним несчастье — лампочку разбил, запутался. Просит помощи.
Гутов понял, что он не должен опоздать ни на минуту.
— Травите шланг и сигнал! — быстро сказал он. И ушел опять на глубину.
Огромный Романенко лежал, раскинув руки и ноги, обвитый, как змеями, двумя тросами. Быстро распутав их, Гутов приказал: «Поднимайте!»
Щупленький
С переходом от большой глубины на малую в глазах у Гутова стало рябить. Ему слышалась то музыка, то пение.
— Кто поет? — спросил он.
На судне подумали, что он сошел с ума.
— Держись, Ваня! — дрогнувшим голосом подбодрил Разуваев.
Гутов чувствовал, что теряет сознание, но не выпускал Романенко. «Я должен, должен…» — повторял он. Знал, что, если их выбросит наверх, конец обоим! Гутову прибавили воздуху. Стало легче. А когда из молчавшего шлема Романенко наконец вырвался бурный поток пузырей и к иллюминатору приблизилось его круглое лицо, Гутов разжал онемевшие руки.
Первым подняли Романенко. За ним вышел Гутов. Разуваев бережно подхватил его и быстро освободил от снаряжения. Гутов улыбался в ответ на поздравления товарищей, потом вдруг побледнел, щеки его задергались, он покачнулся и упал навзничь. Его унесли в лечебную камеру, где атмосферное давление приравнено к глубинному. Через два дня Гутов был совершенно здоров. С виду слабый, он был на редкость крепким и выносливым.
На основании этих спусков была выработана первая глубоководная таблица, и эпроновцы приступили к работам по спасению «Девятки». Уже стояла дождливая балтийская осень. Один шторм следовал за другим. Но команда корабля жила одной мыслью: во что бы то ни стало поднять «Девятку». Комсомольцы выпускали стенную газету «Боевая задача». В ней печатались проекты, предложения водолазов. Такелажники готовили прочные тросы для «Девятки». А электрик Обозный усовершенствовал глубинное освещение, так нужное для водолазов, приспособил сильную лампу от киноаппарата. «Берегите ее, — предупреждал он, — это единственная!»
В часы редких передышек между штормами водолазы продолжали свой нелегкий труд.
В один из вечеров Гутов и Разуваев зашли в радиорубку. Судовой радист принимал финскую станцию.
«Напрасно стараются, — говорил диктор на русском языке, — подводной лодки большевикам никогда не поднять! Англия и Франция, обладая прекрасным техническим оборудованием, даже с меньшей глубины не могли поднять своих лодок «М-2» и «Прометей». Что же после этого думают советские судоподъемщики со своей скудной техникой? Смешно, право…»
— Значит, у иностранцев кишка тонка! — Разуваев сплюнул со злости. — А мы и уключины шлюпочной не оставим на грунте! Верно, Ваня?
— ЭПРОН еще никогда не подводил! — твердо сказал Гутов.
Барометр на судне предсказывал сильную бурю. Уже забегали по морю беспокойные барашки и с жалобным писком пронеслась, черпая крылом воду, балтийская чайка. Небо исчезло. Все помрачнело вокруг.
В такое время в Кронштадте судам приказывают не выходить из порта и крепко швартоваться к гранитным стенкам. Но до Кронштадта двести километров.