Девятый император
Шрифт:
– Я говорю не об урусах, – Баин даже не заметил предложенной ему пиалы с чаем.
– О ком же тогда?
– Я видел огонь. Он пылал так жарко, что стальные мечи плавились в руках, а лица сползали с вопящих от боли багатуров, будто капли воды с жирного блюда. Это был сверхъестественный огонь. Он опалил и меня, и оттого я проснулся.
– Опалил тебя?
Вместо ответа Баин засучит рукав своей козлиной шубы и показал изумленному хану свое тощее предплечье. Хан брезгливо поморщился – внешняя сторона предплечья была покрыта волдырями и вздулась.
– Может, ты во сне угодит рукой в жаровню? – сказал он.
– Я тебя предупредил, – сказал Баин, лицо которого
Шаман ушел, оставив Тенгиз-нойона в тяжелых раздумьях. Таких тяжелых, что вареная конина и чай, сваренный с молоком и бараньим жиром, стали Тенгиз-нойону не в радость.
В чем-то шаман прав – эта земля полна неожиданных сюрпризов. И к ним лучше готовиться заранее. Что бы там ни приснилось Баину, старик действительно его предупредил. В народе говорят: «Предупрежденный стоит вооруженного». И за это старику, пожалуй, следует послать дары.
– Урумчи!
Вошел невозмутимый телохранитель, дождался, пока хан не допьет пиалу с чаем.
– Возьми урусский торлоп, [60] половину туши барана и мех с кумысом и снеси все это в подарок премудрому Баину. Скажи, хан понял и оценил твое предостережение и благодарит тебя.
Затем Тенгиз-нойон вызвал слуг и велел развязать свои переметные сумы. В одной из них хранился дорогой, тонкой работы циньский [61] доспех из стальных пластинок, стальные наплечники, поножи и нарукавники и стальной же шлем, покрытый сверху красным лаком, с назатыльником и кольчужным подшлемником. Тенгиз-нойон облачился в этот доспех. Ходить стало тяжелее, зато на душе у хана стало спокойнее.
60
Торлон – женская меховая шуба.
61
Циньский – китайский.
– Баин принял дары? – спросил он, когда вернулся посланный к шаману телохранитель.
– Принял, мой хан.
– Это хорошо. Значит, его сон был не таким худым, как он мне рассказал.
Урумчи только кланялся. Тенгиз-нойон с раздражением подумал, что испортить человеку расположение духа очень легко, а вот улучшить это расположение потом весьма и весьма трудно. Шаман сказал, напустил тумана – думай теперь, что хочешь. Хотя насчет Покорителя вселенной шаман сказал правильно. Все знают, как скор в гневе на расправу Бату-хан. Лучше не сердить его. Хотя, что может грозить ему, Тенгиз-нойону, родственнику самого великого кагана?
– С передовыми сотнями пойдет Эрдеген – багатур, – распорядился Тенгиз-нойон. – Определим ему в помощь всех кипчаков, харачу [62] и приблудных байгушей, [63] пусть первыми попытаются взять богатую добычу. Новгородский хан Александр не дурак, он не бросит в бой в самом начале своих лучших багатуров. Наш черед придет тогда, когда новгородцы пустят главные силы. Но сначала до Новгорода надо дойти… Скажи Эрдегену, чтобы высылал дозоры во все стороны и шел осторожно.
62
Харачу – простой скотовод, бедняк.
63
Байгуш – оборванец.
И еще подумал Тенгиз-нойон, что следует перед походом на Новгород надеть амулет, который дала ему много лет назад старая шаманка. Есть в нем какая-нибудь сила или нет, одному небу известно. Но попробовать надо.
Липка и Руменика уже сидели в седлах. Лаэданка отдала Липке свою смирную лошадку, а сама пересела на черного Габара, жеребца Акуна.
– Мы поскачем в лес, – сказала Руменика. – А вас прошу – будьте осторожны!
– Не бойся, – Ратислав лихо заломил шапку набекрень, – я знаю, что делаю! Чуть что, уйдем в лес. Никто не догонит, ни конный, ни пеший.
– Еще один хвастун! – насмешливо сказала Руменика и тронула коня.
Липка уезжала молча, только последний ее взгляд, посланный Хейдину, был полон такой любви и такой печали, что у ортландца защемило сердце. Единственное, что хоть немного утешало Хейдина – так это уверенность, что на таких лощадях девушки без труда уйдут от погони. Только бы добраться до леса, а там Липка сумеет отыскать дорогу.
Теперь, когда девушки уехали, все его мысли были о монголах. Чужая конница пока остановилась в полулиге от села. Ратислав вывел Хейдина на очень удобное для наблюдения место. Там, где дорога на Чудов Бор делала поворот, была небольшая заросшая лесом возвышенность – отсюда все село было как на ладони. Добраться до места было не так легко; Хейдин вымок, проваливаясь в мокрый глубокий снег, да и Ратислав пару раз влез в подснежный ручей, промочив ноги. К счастью, мороза не было, солнце светило по-весеннему тепло, и опасность обморозиться была не так велика.
С возвышенности Хейдин наконец-то хорошо разглядел таинственных монголов. Даже по самой приблизительной оценке их близ деревни собралось несколько сотен, а там, на другом конце равнины, еще продолжалось движение. Монголы все были верхом, на небольших мохнатых лошадках, которые, однако, очень уверенно шли по снегу – чувствовалось, что эти неказистые кони сильны и выносливы. Большинство из воинов не имело защитных доспехов – только круглые щиты из дубленой кожи, или кожаные доспехи, надетые поверх долгополых шуб и чапанов. [64] Чем были вооружены монголы, определить было пока достаточно трудно – монголы были слишком далеко. Однако копья у многих всадников Хейдин сумел разглядеть.
64
Чапан – длинная мужская одежда, род кафтана.
– Порядок у них какой! – заметил ортландец. – Смотри, Ратислав, они все время держатся отдельными группами. Не знаю, как дерется в бою эта конница, но выучена она совсем неплохо.
– Эх, сейчас бы вдарить по ним дружиной! – мечтательно воскликнул Ратислав. – Тысяча тяжелых латных комонников всех бы их тут с болотной грязью смешала, вовек бы не выковыряли! А мы бежим, прячемся. Плохо это, не по чести.
– Ну, если здесь такие топи, как ты говоришь, тяжелая конница ничего бы не сделала. Сами бы провалились в грязь и утонули. А во-вторых, отступление не всегда признак слабости. В нашем случае это вообще единственный способ спастись. Двое против тысячи – так никто не воюет.