Девятый круг
Шрифт:
Еще одним моментом, тревожившим меня, была концепция, согласно которой многие демоны — «темные близнецы» ангелов, то есть они братья, состоящие в противоборствующих армиях кровавой войны. Я не приемлю ничего связывающего ангелов с этими отвратительными существами. Из всех ангелов мне больше всего нравится Михаил. После падения Люцифера он стал главным среди них, его часто изображают с мечом и в доспехах, а еще говорят, что он возглавил небесное воинство в борьбе против восставших ангелов и что ему предназначено сделать это снова в битве, которая разразится в конце времен. Говорят также,
Херувимы — вторая высшая категория ангелов образовалась, по преданию, из слез Михаила, которыми он оплакивал грехи человечества. Должно быть, он в самом деле представляет собой грозную силу, с которой следует считаться, и его существование успокаивает меня после тех бессонных часов, что я провел, читая про могущественных и безрассудных дьяволов.
Я рад, что начал вести дневник. Это средоточие происходящего со мной, он до некоторой степени укрепляет во мне чувство реальности, устойчивости. Это якорь надежды моей души. Но меня слегка беспокоит, что результатом всех моих исследований сферы ангелов и их падших братьев являются лишь мое дальнейшее обособление от окружающих меня людей, дальнейшее ослабление и разрушение моих связей с этим миром, и без того очень непрочных, и сближение с миром этих существ.
12 октября
Минувшей ночью мне снилось, будто я нахожусь в Салеме в 1692 году, на суде по обвинению в колдовстве. Галерея для публики заполнена целиком. Враждебность, исходящая от каждого присутствующего в зале, в том числе и от больных детей, сидящих на скамье вместе со своими родителями и слишком испуганных, чтобы смотреть в мою сторону, волнами накатывается на меня. Входит судья, и все встают. Гул голосов в зале прекращается, воцаряется тишина. Судья обращается ко мне:
— Габриель Антеус, вы стоите перед судом и обвиняетесь в колдовстве. Как вы ответите на обвинение?
— Не виновен.
Судья уставился на меня так, словно мой ответ поразил его, и возбужденный ропот прокатился по залу.
— Но вы же признали, что беседовали с Сатаной.
— Нет-нет, я этого не признавал, — запротестовал я. — Я даже никогда не видел его! Это был Мефистофель! Он обманул меня! Он вынудил меня заговорить с ним!
— Значит, вы признаетесь в общении с демонами?
— Да, но я никогда…
— А что вы скажете об этих несчастных детях? — спросил судья, жестом указав на них, сидевших на передней скамье. — Разве это не правда, что вы околдовали их и они заболели?
— Нет! Это не я, это Молох! Послушайте, а где Задкиил Стефоми? Он должен выступить в мою защиту.
Я еще говорил, когда увидел Молоха, стоящего рядом с детьми, трогающего их своими неестественно длинными черными пальцами, нагибающегося к ним ближе, чтобы нашептать в уши слова болезни.
— Ради бога, уберите отсюда этих детей! — воскликнул я.
— Как вы смеете пугать детей в суде?! — взревел судья, вскакивая с кресла.
— Нет, я не пугаю! Я их вовсе не пугаю! — в
— Замолчите! — прорычал судья, ударив молотком по своей наковальне, и стучал им до тех пор, пока шум в зале не утих. После этого судья снова пристально посмотрел на меня. — Каждый из присутствующих здесь знает, что колдун не способен произнести молитву «Отче наш», — сказал он спокойным негромким голосом. — И если вы действительно не желаете детям зла, если вы в самом деле не колдун… тогда вы сможете произнести ее здесь перед нами прямо сейчас. Если вы сумеете сделать это, вы выйдете отсюда свободным человеком. Если нет — вас сожгут на костре за колдовство и сношения с дьяволом.
Не веря своим ушам, я уставился на судью:
— Значит, если я произнесу молитву, то буду свободен?
— Да, это так.
Я почувствовал огромное облегчение. Конечно, я прекрасно знал молитву, помнил ее наизусть. Сделав глубокий вдох, я начал:
— Отче наш, Иже еси на небесех, да святится Имя Твое…
После этих слов я запнулся, увидев, что рядом с судьей стоит Мефистофель и улыбается мне. В отличие от Молоха, он выглядел почти как человек, но я все равно сразу же его узнал.
— Ну разве это не безумие, Габриель? — вкрадчиво спросил он. — Из-за этой истерии девятнадцать мужчин и женщин уже лежат в могилах. Эти ханжи готовы и тебя сжечь на костре. Ты понимаешь это?
Я поспешно продолжил читать молитву, ощущая, как весь зал в молчании пристально наблюдает за мной:
— …да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли…
— А в аду ведь не так уж и плохо, — продолжал Мефистофель, с ухмылкой на лице оглядывая зал суда. — По крайней мере получше, чем здесь. Я думаю, тебе там понравилось бы больше.
— Хлеб наш насущный даждь нам днесь… — продолжал я, отчаянно пытаясь не обращать внимания на демона. Я знал: если сделаю одну-единственную ошибку, допущу малейшую неточность, эти алчущие крови люди вздернут меня на виселицу или привяжут к столбу и разожгут вокруг него костер. По голодному блеску их глаз было видно, что они жаждут моего провала. Они привыкли к запаху горящей плоти и полюбили его. Я не должен позволить демону сбить меня. — …и остави нам долги наша…
— Этот судья — злобный ханжа, кусок дерьма, ведь так? — спросил Мефистофель, глядя ему прямо в лицо. — Понимаешь, что бы ты ни делал, тебя повесят. Один из этих больных детей — его сын. И кто-то должен заплатить за это.
— …якоже и мы оставляем должникам нашим… — Я отчаянно продолжал, закрыв глаза, чтобы удалить демона из поля зрения. Осталось три предложения. Еще всего три, и я свободен! — …и не введи нас во искушение, но избави нас от лукаваго. Яко Твое есть…
Тут я замолчал, потому что вдруг стал задыхаться. А Мефистофель теперь оказался около меня, и его пальцы крепко сжимали мое горло. В зале возник возбужденный гул голосов, в нем слышалось явное удовольствие от моей более чем очевидной неудачи.