Дикарь
Шрифт:
Яд?
Какой-то напиток, кисловатый, пахнущий перебродившими яблоками и самую малость — медом. Острый. Он оставляет на языке горечь и от первого глотка жажда лишь усиливается.
— Поверьте, здесь нет отравы, — баронесса смотрит в глаза.
— А где есть? — уточняет Миха.
Почему-то слова его принимают за шутку. И баронесса смеется, а с нею и Миара, которая пусть и бледна, но всяко выглядит лучше, чем прежде.
Зал преобразился.
В огромном камине наливались рубиновым цветом угли. Над ними протянулись
Безумие.
Столы.
И баронский покрыт алой скатертью. Серебряные кувшины ловят отблески огня. Ровно горят факелы. И свечи. От этого и жарко, и душно.
Миха допивает чашу.
До дна.
И закусывает куском лепешки, который поднесла баронесса.
— Мы не враги, — сказала она тихо и покосилась на бледную магичку. — Теперь, когда венец признал за вами право…
Она осеклась, явно сообразив, что и без того сказала слишком много.
— Говорите уже, — Миха тоже посмотрел на магичку.
Она казалась совсем уж юной.
И растерянной.
И еще появилось вдруг желание её защитить. Правда, не понятно было, от кого защищать, но какая разница? Ото всех. В здешнем поганом мире женщинам тяжко.
Это на Миху выпивка так влияет?
Он потряс головой, избавляясь от несвойственной ему прежде жалости к магичке и баронессе, и барону. И вообще всему гребаному замку.
— Венец выбрал наследника, — баронесса теперь глядела прямо и с вызовом. — Однако если вы причините вред моему сыну, вас это не спасет.
— Не причиню.
Джер отмахнулся от кубка и сказал что-то, а что — не расслышать. Шумно сделалось вдруг. Заверещали, завопили разноголосые дудки, пытаясь вывести какую-то развеселую мелодию. В вой их вплелось дребезжание струн и хриплый рев рожков. Тут же застучали барабаны.
Собаки отозвались лаем.
Барон поднял кубок, который ему подали, приветствуя подданных. А баронесса протянула кусок хлеба.
— Ешьте, — сказала она. — Это древний обычай.
Местный хлеб был низким и кисловатым, с твердой, что панцирь, коркой, но Миха с благодарностью впился в горбушку зубами.
— Моя матушка, да примут боги душу её, говорила, что хлеб есть залог клятвы намерений.
Для Дикаря это было слишком сложно.
А вот хлеб он оценил.
И мясо.
Но хлеб больше. Там, дома, хлеба не было. Женщины пекли тонкие ломкие лепешки, которые вовсе не имели вкуса, а этот вот — другое дело.
— И да поразит меня гнев их, — баронесса встала. — Если я словом ли, делом ли причиню вам вред.
Сила вяло шелохнулась.
А Миха склонил голову и сказал:
— Врагом я не стану. А другом… как получится.
Глава 55
Винченцо
Ему подносили и хмельной мед, и легкое вино, но сама мысль об алкоголе вызывала приступы тошноты. А вода ничего. Пилась.
Есть тоже не хотелось.
И не только ему.
Миара сидела бледна, беспокойна и катала в пальцах хлебный мякиш. Изредка она касалась губами кубка, но не делала ни глотка.
— Может, стоит уйти? — тихо осведомился Винченцо.
Хотя вряд ли в окрестном шуме кто-то услышал бы. Люди веселились. Гремела безумная местная музыка. Подвывали ей собаки. Кто-то норовил что-то рассказать, силясь перекричать гам. И баронесса, сидя на почетном месте, по правую руку сына, снисходительно взирала на царящее безумие.
— Потом, — горящий взгляд Миары вновь задержался на Дикаре.
— Не трогай его, — попросил Винченцо, понимая, что вряд ли будет услышан.
Он ведь…
Кто?
Брат? Единственный из всей семьи, от кого может быть польза?
Но слабый. Никчемный. Или тот, кому никогда не хватало сил бороться? Кто, в ином случае, давно бы уже погиб.
— Ты видел?
— Что? — захотелось вдруг взять и стиснуть хрупкую шею, заглянуть в темные озера глаз, найти в них призрак страха.
Или уважения.
Заставить её подчиниться.
— Его приняли. Те вещи. Древних. Взяли и приняли. Никто… ни ты, ни я, ни баронесса… никто не смог бы прикоснуться даже.
— Баронесса прикасалась, — уточнил Винченцо. — Думаю.
— Это другое. А он… если он вдруг решит надеть венец, многие не будут против.
— Что ты задумала?
— Ничего, — соврала Миара и кинула-таки хлебный шарик в рот. Проглотила и скривилась. — От здешней кухни у меня изжога. Нельзя же есть столько жирного!
Врет.
И не про кухню. Над столами витали ароматы жареного мяса, мешавшиеся с дымом, чадом и вонью влажной собачьей шерсти. От этого мутило.
— И баронесса знает больше, чем говорит, — Миара отковырнула кусок липкого темного хлеба. Местный пах опилками, да и вкус имел соответствующий. — Решила свою игру затеять. Люди… вечно им мало.
— Думаешь, попробует нас подвинуть?
— Прямо — нет. Слишком боится. Да и нужны мы, это она понимает. Но найти кого-то, кого можно противопоставить нам, будет разумно. А она разумная женщина.
— Значит, замуж ты больше не собираешься? — заметил Винченцо как бы в шутку.
— Не знаю. Надо с женихом определиться, — отшутилась Миара.
Она вцепилась в эту, темную, разодранную корку, зубами, едва не урча от жадности. Но и на такое неподобающее поведение никто не обратил внимания.
Винченцо покачал головой.
И сделал глоток.
Вода показалась ледяной, перехватила горло, и Винченцо закашлялся.
— А знаешь, — Миара посмотрела на него презадумчиво. — Пожалуй, ты прав. Мне стоит отдохнуть. И тебе не помешает. Завтра… завтра будет.