Дикое поле
Шрифт:
Утром скудно позавтракали остатками вчерашнего ужина, привычно выстроились и вновь начали карабкаться по кручам и опускаться в долины, — Богумир старательно избегал проезжих дорог и торных троп. Однако проведенные вдали от родных мест годы сделали свое дело, и он частенько прислушивался к советам сестры, указывавшей наиболее безопасный и удобный путь. Наконец утром следующего дня болгарин показал на склон противоположной горы:
— Горный монастырь!
Тимофей увидел узкую дорогу, серпантином поднимавшуюся к вырубленной в толще горы площадке, на которой были разбросаны обнесенные стеной постройки монастыря. В середине стоял
— Как гнезда береговых ласточек, — заметил Кондас. — Наверно, монастырю много лет?
— Никто не помнит, когда там начали жить монахи, — пожал плечами Богумир. — Ну, спускаемся в долину?
— А потом наверх по дороге? — прищурился Жозеф. — Мы будем на ней как мухи на чистом листе бумаги.
— Боишься? — усмехнулся албанец.
— Проявляю осторожность, — лукаво прищурился француз. — С нами дама!
— Ты прав, — поддержал его Тимофей. — Всем рисковать нет смысла. Я пойду один, а вы ждите меня здесь. К вечеру вернусь.
— К вечеру завтрашнего дня, — уточнил Богумир. — Монастырь не так близко, как кажется: горы скрадывают расстояние.
— Хочешь, я пойду с тобой? — предложил Сарват.
— Не нужно, — отказался казак, помахал на прощание рукой и быстро начал спускаться в долину.
Вскоре Тимофей убедился: болгарин не зря предупредил об обманчивости расстояний на горных тропах. Спуститься оказалось не так просто, и достичь долины удалось только после полудня. К счастью, она была узкой, и меньше чем через час Головин уже шагал по дороге к монастырю, обливаясь потом под лучами знойного солнца. Тонкая сухая пыль забивала ноздри, оседала на одежде, прилипала к мокрому лицу, похрустывала на зубах. Но он упрямо шагал, одолевая один виток дороги за другим, пока не добрался до широко распахнутых ворот. Обернувшись, казак с удивлением обнаружил, что солнце уже клонилось к закату. Выходит, он потратил на путь к Горному монастырю почти весь день?
Протяжно и гулко ударил колокол. Тимофей перекрестился и вошел в ворота. Со всех сторон ручейками стекались к храму монахи: выходили из домиков, спускались по лестницам из келий в скале, торопились от хозяйственных построек. Перебирая четки и опустив глаза, чернецы проходили мимо, даже не удостоив пришельца взглядом.
— Отче! — Тимофей решился окликнуть низкорослого монашка с длинными седыми волосами. — Подожди!
— Что тебе, сыне? — Монах поднял голову и с любопытством поглядел на незнакомца: не решаясь говорить здесь на турецком, казак окликнул его по-русски.
— Я ищу отца Доната.
— Отца Доната? Зачем он тебе? Сейчас начнется служба в храме.
— У меня к нему важное дело.
— Ты руснак? — полуутвердительно спросил монашек.
— Да, — не стал скрывать Тимофей.
— Жди. — Чернец показал на лежавший у ворот камень и продолжил путь к храму.
Казак послушно сел на камень, нагретый за долгий день щедрым южным солнцем. Не зря говорят: в чужой монастырь со своим уставом не ходят. Раз велено ждать, придется ждать. Хорошо бы и самому пойти в храм — он уже давно не бывал в церкви, обходясь в беспокойной, полной неожиданных приключений жизни только короткими молитвами к Всевышнему и Богородице. Но стоит ли показываться
Вечерню монахи служили не торопясь, по чину. Наконец, опять ударил колокол, возвещая об окончании молений. Из дверей храма вновь потекли черные ручейки к домикам и лестницам в кельи, а через площадь к воротам направился согнутый годами монах, тяжело опиравшийся на длинный посох с рогулькой на конце. На груди у него болтался большой медный крест. Он остановился в трех шагах от сидевшего на камне казака и глухо спросил:
— Ты ждешь отца Доната?
— Да, отче — Тимофей встал и поклонился старику.
— Руснак? — Из-под нависших седых бровей на Головина уставились холодные черные глаза.
— Да. Ты отец Донат?
— Я. Что у тебя за дело?
— Какому Богу ты молишься, отче?
— Истинному. — Обернувшись к храму, монах осенил себя крестным знамением. — Ты пришел спросить меня об этом?
— От лжи до истины пять пальцев. — Тимофей приложил ладонь к виску, как велел игумен Зосима.
— Апостолы учат, что из лжи родится все, даже правда. — Донат испытующе поглядел на нежданного гостя. — Иди за мной! — Он сделал призывный жест левой рукой, и казак увидел на его безымянном пальце вросшее кольцо. — Ты неосторожен, — шаркая через двор, проворчал старик. — Хорошо, что спросил обо мне у Симеона, но надо было не распускать язык, а дожидаться, пока сам пройду.
— Прости, отче, — начал оправдываться Головин. — Я не знал об этом.
— Ладно, молчи! — Донат обошел храм, свернул к одному из домиков, поднялся по высоким каменным ступеням, открыл тяжелую дверь и пропустил вперед гостя.
Келья отца Доната оказалась просторной и прохладной. В правом углу перед большим киотом горела лампада. Вдоль стен стояли темные сундуки и лавки, на широком столе лежала раскрытая книга в кожаном, с медными застежками переплете. Каменные плиты пола были покрыты домоткаными половиками.
— Ноги стынут, — пожаловался старик и указал гостю, где сесть. Говорил он на болгарском, и Тимофей вполне сносно понимал его.
— Что тебя привело ко мне? — устроившись за столом, спросил монах.
— Вот. — Казак показал два знака тайного братства.
Ни один мускул не дрогнул на лице старика. Медленно подтянув к себе книгу, он запустил пальцы в корешок ее переплета и вытащил свой знак: в середине золотого цветка было целых три жемчужины, и Головин понял, что перед ним один из особо доверенных старших братьев.
— Говори! — приказал Донат. — Здесь нас никто не подслушает.
Стараясь быть кратким, Тимофей объяснил, как он оказался в Болгарии, и описал события памятной ночи, когда конь принес к дому бая Славчо попавшего в засаду гонца. Закончив, казак снял с себя пояс, положил на стол клинок и мешочек с жемчугом. Потом отдал знак тайного братства, принадлежавший погибшему.
— Где сейчас люди, которые вместе с тобой ушли с берега моря? — помолчав, спросил монах.
— Ждут на горе, что за долиной.