Дикополь
Шрифт:
– Не знаю, тарищ подполковник.
– Ну и не ломай себе голову этим, не мучайся... Однако я здесь заболтался с тобой, а между тем моя белочка зевает. Ей пора спать... Пожалуй, я нареку ее Лаймой Вайкуле. Помнится, была на свете такая певица рыжая, толстая и большая! Пока, дружок...
Забинтованный карп, вильнув обрубленной мужской кистью, начал растворяться во тьме. Я попытался его изловить - да, дотянуться до него сквозь прутья решетки, но от этого неистового усилия окончательно изнемог и, рыдая, опрокинулся в сон...
Мне
Кружась, я лечу к нему из своего поднебесья, а голос Оли звучит на фоне идущих надо мной облаков:
– Ребята, осторожней! Вы же его убьете...
Голоса ребят раздаются из воробьиной, на берегу Москвы-реки ночи:
– Ничего этой свинье не будет!
Я не знал, сон это был или явь, и мучительно размышлял над этим, когда лампочка под потолком, мигнув, погасла.
Заскрипела дверь, в комнату, держа перед собой горящую керосиновую лампу, вошла медсестра. Поставив лампу на вмурованный в стену металлический лист, заменяющий стол, девушка отошла в сторону, остановилась, прислушиваясь к топоту того сумасшедшего, который плясал над нами в чугунных ботфортах.
Замечаю, что на Оле вязаный свитер.
Вдруг - шаги, голоса. Ближе, ближе... Появляются давешние огнеглазые юноши из сна. Их одежда в известковой пыли, лица закопчены, руки грязные и покрыты ссадинами. У каждого на груди автомат.
– Вставай!
– кричит мне один из вошедших, в кожаной куртке, опоясанной офицерским ремнем.
– Пошли!..
– Надень это, - приказывает другой, в синем "адидасе", и швыряет мне под ноги засаленное тряпье.
Поднимаю с пола невообразимо грязные джинсы, изорванную солдатскую куртку с желтым танчиком на груди.
– Пошевеливайся, - топает ногой третий и ласково просит медсестру: Олечка, помоги ему...
Кое-как одевшись с помощью девушки, сунув ноги в кирзовые, с обрезанными голенищами бахилы, покидаю свой закуток.
Следуя командам "прямо", "налево", "направо", спотыкаясь, бреду по изгибам лабиринта, освещаемого фонариками в руках моих провожатых, и вот впереди забрезжил свет. Мы входим в просторное, с высокими потолками, убежище. Ряды солдатских двухъярусных коек, на которых лежат люди в бинтах. Повсюду кучи битого кирпича. Через заплетенные искореженными прутьями арматуры дыры в стенах свободно врываются солнечные лучи, грохот взрывов и треск пулеметных очередей... Раненые лежат и на полу, рядами вдоль стен. А вон, в уголку, вповалку - промерзшие, пропитанные вишневым соком щепки от дерева, которое сейчас рубят.
Мимо меня проносят брезентовые носилки с красивым, похожим
Они сидят в стороне, на стульях у широких, ведущих наверх ступеней. У них землистые от усталости, но гладко выбритые лица, офицерские расстегнутые бушлаты.
Меня выталкивают вперед. В одном из людей в бушлатах я узнаю заместителя начальника шариатской безопасности. Сидящий рядом с ним человек мне тоже известен по фотографиям из газет. Остальных вижу впервые.
Заместитель начальника шариатской безопасности что-то говорит своему соседу на ухо, в то время как тот глядит на меня. Взгляд - тяжелый, немигающий, не выражает ничего, кроме холодной, немного утрированной жестокости.
– Я - Аслан Чечен-Оола, - доносится до меня, - начальник штаба армии президента Бугаева! Сегодня утром убит Эльбрус, сын президента...
Мне припоминается светлобородый юнец, задавший мне столько вопросов. И вот его уже нет.
– Накал борьбы, - твердил Чечен-Оола, - нарастает... Поглядим, что запоют русские, когда мины начнут рваться в Кремле... Ты нужен нам, - слегка подавшись вперед, рявкнул начальник штаба.
– Мы откроем диверсионную школу, пошлем туда своих лучших ребят!
Я представил: взявшись за руки, эти самые лучшие ребята, с кинжалами в зубах, шагают в школу.
Аслан Чечен-Оола, грузно поднявшись со стула, взял со снарядного ящика каракулевую шапку-ушанку, обеими руками положил ее на свою что-то рано поседевшую голову.
– Пойдем.
Мы выбрались из подземелья на первый этаж, в еще большей степени представляющий собой задымленную свалку.
– Ничего, что я с тобой на "ты"?
– искоса взглянув на меня, поинтересовался Чечен-Оола.
– У нас, видишь ли, нет ни обращения на "вы", ни отчеств.
Я промолчал, решив, что начальник бугаевского штаба обладает своеобразным чувством юмора.
Мы начали взбираться по лестнице, вернее, по тому, что от нее осталось: бетонные ступеньки и площадки, искромсанные стальными клыками.
Трое огнеглазых поспешали за нами. В окна то и дело влетали пули, осколки, визжа и пощелкивая, они метались меж стен.
Чечен-Оола, не замечая их, заложив руки за спину и, слегка покачивая головой, продолжал подниматься наверх. Карабкаясь следом, я старался не споткнуться и не упасть вниз. Конвоиры дышали мне в спину.
Мы выбрались на дворцовую крышу. Там, прячась за мешками с песком, повстанцы строчили из автоматов по тому, кто носился вокруг дворца с железною палкой, колотил ею по стенам, высекая из них каменную крошку и искры. Временами палка попадала в щель между мешков, и тогда защитник дворца, отлетая от бойницы, вертелся, как бильярдный шар, рассеивая кажущиеся черными брызги.
Аслан Чечен-Оола помаршировал вперед, переступая через убитых, отшвыривая носком сапога гильзы от снарядов парочки трудящихся на крыше зениток.