Динка
Шрифт:
– Пять лепестков! Пять лепестков!
Леня с жадностью хватается за учебник; у него свои мысли, свои мечты...
«Учиться надо, учиться... Пустозвоном к людям не пойдешь. Вон мать у Ивана в кружке доклад делала... Вася говорит, тишина стояла, слышно было, как муха пролетит... А что я сейчас? Недоросль! Полный неуч!..»
Подолгу над каждой страницей корпит Леня... А по аллее мимо него, вспархивая белыми крылышками, идут и идут на экзамены гимназистки.
«Настанет ли когда-нибудь и мой час?» – с тоской думает мальчик.
Глава 22
Колокола
Утром Леня отозвал Динку в свою комнату и тихо сказал:
– Слышь, Макака, я тебе помажу хлеб маслом и сахаром присыплю, а колбаску ты не тронь. Пусть будет Мышке и Алине, они на экзамен идут.
Динка надулась.
– Я тоже хочу колбаски, – шепотом сказала она.
– Ну, бери... Только ты ведь любишь и хлеб с горчицей.
– «Любишь, любишь»... Это если в охотку, а поневоле кто ее любит? – заворчала Динка, но, увидев удрученное лицо мальчика, махнула рукой: – Ну ладно! Только принеси сюда хлеб с горчичкой и погуще сахарком присыпь, – скомандовала она, усаживаясь на свое любимое место на подоконнике. – И молока мне принеси!
– Какого молока? Кто это горчицу молоком запивает?
– Ну, чаю принеси.
– Да чего это я буду чаи по комнатам разносить? – возмутился Леня. – Иди к столу и напейся!
– А там же колбаска!..
– Тьфу ты! С тобой свяжешься, так не рад будешь! Говори сразу, чего тебе еще?
– Мантильку!
– Чего?
– Мантильку... Мантильку... – хохотала Динка, глядя на недоумевающее и расстроенное лицо друга.
– Да ты что? То ридикюль какой-то допотопный вытащила, то теперь какую-то мантильку спрашиваешь? Да с тобой не заметишь, как с ума сойдешь!
– Ха-ха-ха! Да это я так свой плащ называю! Ну, тот, что папа прислал, с клетчатым капюшоном! А ты уж испугался, даже лоб у тебя мокрый стал! Подумаешь, из-за какой-то мантильки! – хохотала Динка.
– Да мало ли каким пугалом ты захочешь вырядиться! – засмеялся и Леня.
Через минуту, облачившись в свой роскошный плащ с шелковым клетчатым капюшоном, Динка вышла на улицу. В своих походах она редко задавала себе вопрос, куда идти. Она шла туда, где синела полоска неба, где виднелся длинный ряд деревьев и пели птицы...
Но в это утро Динка не слышала птиц, над городом плыл колокольный звон... Он разбивался на многие голоса, могучие, мощные. Они долго дрожали в воздухе, а мелкие звенели, рассыпались колокольчиками над самой головой, потом их снова заглушал могучий удар большого колокола, и над городом плыл долгий-долгий, медленно затихающий звук... Динка шла за колокольным звоном. И чем дальше она шла, тем волшебнее становились расцвеченные утренним солнцем сады и сильнее пахла распустившаяся за ночь сирень.
Динка шла с распахнутым настежь сердцем, полным любви ко всему живому, ко всему, что дышит и радуется жизни, ко всему, что растет, цветет и зеленеет...
Однажды Динка увидела перед Владимирским собором богатую свадьбу: невеста, окутанная воздушным облаком фаты, розовела, как
«Киев заневестился», – ласково думала Динка, и ей казалось, что сама она в это чудесное утро не шла, а плыла по воздуху вслед за сильным и нежным перезвоном колоколов, как дорогая гостья на чьей-то богатой свадьбе...
Колокольный звон вывел ее на незнакомую старинную улицу, к воротам Киево-Печерской лавры. Здесь Динка оробела и остановилась. Она вспомнила, как Алина, которая ходила в лавру вместе со своим классом, рассказывала, что они спускались в узкие и темные пещеры, что там в затхлом воздухе тоненькими язычками освещали им дорогу церковные свечи, что с каменного потолка и стен сползали капли воды, а в гробах лежали мощи, к которым некоторые девочки прикладывались губами... Алина с ужасом вспоминала, как на низких, выдолбленных из камня потолках от зажженных свечей колебались какие-то причудливые тени, и на каждом повороте у гробов с мощами стояли, как привидения, черные монахи и каждому подносили ко рту глубокие чаши в виде крестов, наполненные святой водой...
Алина сказала, что никогда в жизни не пойдет больше в эти пещеры.
Динка вспомнила еще, что потом в этой самой лавре, прямо во дворе, за длинными столами Алину и девочек ее класса кормили постным борщом с рыбой и горячими пирогами. Это последнее воспоминание пришлось Динке по душе. После своего скромного завтрака она давно уже хотела есть и теперь, представив себе горячие пышные пироги, набралась храбрости и вошла в раскрытые настежь ворота. Конечно, если лавра считается божьим домом, так всех верующих кормят бесплатно...
Динка неверующая, но ей тоже хочется есть, с этим уже богу нечего считаться, тем более что зачем богу деньги, что ему – тянучки, что ли, покупать в лавочке? Но все-таки лучше спросить, ведь у Динки нет ни гроша в кармане.
– Скажите, пожалуйста, людына, – вежливо обращается Динка к проходящей женщине в платке, – в лавре всех кормят?
Женщина удивленным взглядом окидывает маленькую фигурку в нарядном плаще.
– Ну а як же не кормят? Монахи ж сами и стряпают и подают... – Она хочет еще о чем-то поговорить с барышней, но та весело кивает ей головой и прибавляет шагу. Женщина недоумевающе смотрит ей вслед.
Перед Динкой широкий мощеный двор лавры. Она расположена в очень красивом, высоком месте над Днепром. Старинная церковь упирается в небо сияющим на солнце золотым крестом, а под горой, на берегу реки, монахи ловят неводом рыбу...
Динка уже шествует за людьми по широкому двору лавры.
Теперь звон колоколов бьет ей прямо в лицо и уши! Глаза с жадным любопытством ощупывают лица богомольных старух, слепых и зрячих, бедных, богатых, крестьянок и барынь, скрывающих лица под темными вуалями, женщин с хилыми, золотушными детьми, нищих и калек, постукивающих по камням обитыми железом костылями...