Динка

Осеева Валентина Александровна

Никичу давно уже были посланы письма, в которых Марина и дети настойчиво звали его к себе, но в последнее время Никич тоже молчал.

Все это очень угнетало Марину, она осунулась, побледнела и по вечерам, опустив на руку голову и помешивая ложечкой чай, грустно задумывалась.

– Я еще никогда не видела маму такой... – с тревогой говорила сестрам Мышка.

– А вы поменьше жалуйтесь, что вам жарко и душно, все равно мама ничем не может помочь! Особенно ты, Динка! – возмущенно говорила Алина.

– А что я? Разве я жалуюсь? Это Мышка вытянулась, как ниточка, и все время попадается маме на глаза со своими острыми лопатками! – сердито бурчала

Динка.

Она не чувствовала себя виноватой потому, что после двух неудачных походов нашла в себе силу воли честно сказать матери:

– Мама! Передари мне что-нибудь другое, потому что я все время расширяюсь, у меня такая плохая зона, что один раз я даже расширилась на лавровые пироги...

Заодно Динка рассказала и про торговку на базаре. Мама слушала и смотрела на дочку такими грустными, утомленными глазами, что Динка бросилась к ней на шею с глубоким раскаянием.

– Мама, я больше никуда не уйду! Мама, ты из-за меня такая грустная, да, мама? Из-за меня?

– Нет, Диночка... Просто я думаю, как бы мне вас чаще отправлять за город? Может, хоть по воскресеньям будем ездить куда-нибудь!..

Хохолок, который теперь часто заходил к Арсеньевым, предлагал возить Динку за город на своем велосипеде, но Леня строго-настрого запретил это.

– Смотри, Андрей, не вздумай и правда брать ее, а то, если что случится, ты со мной век не рассчитаешься, – сурово предупредил он. – Жара, духота, а я как безрукий сижу, никуда не могу сестер свозить! – с отчаянием жаловался Леня своему репетитору.

– Ну-ну! Этим летом ты и безрукий и безногий, нам нельзя терять ни одного дня. Пусть ездят с Алиной.

Но поездка с Алиной была мучением для всех троих. Алина ежеминутно дергала сестер, боялась, что они потеряются, сядут не на тот поезд, и бог знает чего еще она боялась, только щеки у нее всю дорогу пылали, а испуганные голубые глаза так тревожно смотрели по сторонам, словно она вывезла своих сестер не на прогулку, а на передовые позиции под обстрел неприятеля. О поездке на Днепр не могло быть и речи, куда-нибудь в лес они тоже не попадали. Приехав на ближайшую станцию, Алина добиралась с сестрами до какой-нибудь рощи или до опушки леса и, разостлав на траве плед, усаживалась с книжкой, ежеминутно командуя:

– Дина, не бегай далеко! Дина, не заглядывай за чужой забор, это неприлично!

Мышка, жалея старшую сестру, ходила как тень за Динкой, и, промучившись до обеда, все трое с удовольствием возвращались домой. В конце концов они начали устраивать эти поездки не для себя, а только для мамы, чтобы она не беспокоилась.

– Мы так хорошо надышались, – хитрили все трое, возвращаясь.

Потом уже они окончательно отказались от всяких поездок, считая самой дальней своей прогулкой Ботанический сад.

Однажды вечером, когда Марина грустно наигрывала что-то на пианино, Мышка, прижавшись к ее плечу, тихо спросила:

– Мамочка... А что, если послать дяде Леке емшан?

– Нет, зачем же... Если он не едет и не пишет, значит, ему нельзя, а мы будем срывать его с места емшаном! – отвечала Марина.

Вася, сидя, как всегда, в своем кресле, прислушался.

– А что это такое – емшан, если не секрет? – с любопытством спросил он.

...Степной травы пучок сухой,Он и сухой благоухаетИ разом степи надо мнойВсе обаянье воскрешает... —

с улыбкой

продекламировала Марина.

– Мама, я расскажу Васе! Можно, я расскажу? – выскочила Динка и, не дожидаясь разрешения, начала сбивчиво рассказывать своими словами вперемежку с рифмованными строчками:

Когда в степях за станом станБродили орды кочевые,Был хан Отрок и хан Сырчан —Два брата, батыри лихие...

И вот один раз, когда они пировали, – с жаром рассказывала Динка, – когда у них «велик полон был взят из Руси», на них вдруг, как буря, налетел русский князь Мономах и разбил их наголову! И вот тогда:

Сырчан в донских залег мелях,Отрок в горах Кавказских скрылся!...И шли года... Гулял в степяхЛишь буйный ветер на просторе!Но вот скончался Мономах...И плачет по нем Русь, а хан Сырчан зовет певцаи к брату шлет его с наказом!Он там богат, он царь тех стран,Владыка надо всем Кавказом!Но ты скажи ему, чтоб бросил все, что умер враг.

Пусть он идет к себе на родину, в благоухающие степи!

Ему ты песен наших спой,Когда ж на песнь не отзовется,Свяжи в пучок емшан степнойИ дай ему, и он вернется!

Певец едет к хану, говорит, что брат велел ему вернуться...

...Отрок молчит, на братний зовОдной усмешкой отвечает...

Певец ему поет песни его родных степей, но хан нахмурился и отвернулся...

И взял пучок травы степнойТогда певец и подал хану,И смотрит хан и, сам не свой,Как бы почуя в сердце рану,За грудь схватился... Все глядят:Он – грозный хан, что ж это значит?Он – пред которым все дрожат,Пучок травы, целуя, плачет!И вдруг, взмахнувши кулаком,«Не царь я больше вам отныне! —Воскликнул: – Смерть в краю родномМилей, чем слава на чужбине!»

Вот, Вася, какой волшебный этот емшан! – закончила Динка.

– Ну, это все так! Кстати, я вспомнил, это стихи Майкова. Но при чем тут вы? – спросил Вася.

Марина засмеялась:

– А у нас в семье с давних пор так уж повелось, что, когда кто-то слишком долго отсутствует и не дает о себе знать или надо спешно вызвать его, то мы посылаем короткие строчки:

Ему ты песен наших спой,Когда ж на песнь не отзовется,Свяжи в пучок емшан степнойИ дай ему, и он вернется... —