Динка
Шрифт:
– Бежим! Бежим! – кричал Ленька, увлекая ее за собой на лесную дорогу, на просеку, на широкую аллею, мимо дач и не давая ей ни минуты передохнуть, остановиться. – Бежим! Бежим! – крепко держа ее за руку, рвался вперед Ленька.
Это был отчаянный, бешеный бег; ветер свистел в ушах мальчика; Динка из последних сил старалась не отстать от него; какая-то безумная надежда, что не все еще потеряно, что можно еще догнать или опередить смерть, вырвать из ее рук Марьяшку, гнала ее вперед. И плач ее постепенно смолкал, вырываясь
– Бежим, бежим! – задыхаясь, кричал Ленька, но, споткнувшись о корни старого дуба, они оба упали и долго не могли подняться.
Потом сели рядом. Динка больше не плакала. Она сидела, согнувшись, придавленная горем, безучастная ко всему на свете... Ленька расстегнул ворот рубашки; худенькая грудь его нервно вздымалась, из посиневших губ вырывалось прерывистое дыхание... В лесу уже сумеречно темнели кусты, деревья почернели, и где-то, за дальней зеленью, в одной из дач вспыхнул огонек.
– Матерю твою жалко... – неожиданно сказал Ленька, и девочка, беспокойно шевельнувшись, подняла на него выплаканные глаза. – Мать одна за всех... Бьется она с вами как рыба об лед. Вот придешь ты, закричишь, а за тобой и Алина, а за Алиной – Мышка... Гроб матери с вами! – тихо закончил Ленька, вытирая рукавом слезы.
За лесом вспыхнул еще один огонек, за ним другой, третий...
– Я домой пойду... – тихо сказала Динка. Ленька встал и огляделся. В лесу, словно красные светлячки, просвечивали сквозь деревья освещенные окна дач.
– Далеко зашли, – сказал Ленька и, взяв девочку за руку, вышел с ней на дорогу.
Они шли долго, и Ленька тихо, не повышая голоса, все говорил и говорил Динке о матери, о больной Алине, слабенькой Мышке... И, по его словам, выходило так, что, сраженные горем, они все могут умереть, цепляясь один за другого... Стоит только ей, Динке, закричать и заплакать еще раз, поднимется за ней Алина, потом Мышка, и всех их свалят эти слезы в одну общую могилу. А Марьяшка еще, может, выздоровеет, потому что у нее сидят доктор и Марина.
Динка молча слушала, молча кивала головой. У лазейки Ленька бросил на траву свой пиджак:
– Я здесь всю ночь буду. Коль испугаешься чего, беги сюда. Только, слышь, Макака, чтоб слезы твои ни сестры, ни мать не видели.
Динка пролезла в лазейку и пошла к дому, потом остановилась, оглянулась.
– Иди, иди! Я здесь буду, – ласково повторил Ленька.
Динка ложилась одна. Катя сидела у постели Мышки и даже не повернула головы в ее сторону. И только когда дыхание Мышки стало ровнее, она принесла Динке чашку молока и печенье. Динка взяла чашку, бросила туда печенье... Но густой, терпкий комок слез сжал ей горло: вот так же клали печенье в молоко для Марьяшки, девочка болтала в чашке своей ложкой. «Где ложка?.. Марьяшкина ложка... Она так плакала всегда без нее...» – с тревогой вспоминала Динка и, поставив на пол чашку с молоком, отвернулась
Глава 31
Марьяшкина ложка
Утром Лина встала, сварила манную кашу на воде и вызвала Катю:
– Вот, накорми детей. Не ходила я за молоком нынче, – тихо сказала она и, помолчав, добавила: – Уехать отсюда надо. Нет тут больше покоя...
Катя бросила взгляд на распухшие от бессонной ночи глаза Лины и, жалея ее, кивнула головой.
– Уедем... Уедем, – повторила Катя. – Только не показывайся сейчас детям.
Лина махнула рукой:
– Я не пойду...
Вытирая набегавшие на глаза слезы, она помогла Кате собрать стопку тарелок, нарезала хлеб.
– Кто ж ее в больницу-то повезет? Ты, что ли?
– Мы с Мариной... Костя и Никич посидят с детьми...
– Господи, укрепи веру мою... – простонала Лина, грузно валясь на измятую постель и утыкаясь лицом в подушку.
Катя разложила на тарелки кашу, но никто не притронулся к еде. Дети уже знали, что ночью Марьяшке было очень плохо и что доктор велел везти ее в больницу.
«Сейчас мама и Катя повезут ее», – думала Динка и, вспомнив опять про Марьяшкину ложку, пошла к Леньке.
Продрогший за ночь Ленька, кутаясь в отсыревший пиджак, ходил вдоль забора. Он молча помог Динке вылезти через лазейку и, взяв ее за руку, повел к утесу. Но Динка остановилась на тропинке и потянула его назад.
– Марьяшку в больницу повезут... Ложку ей надо... – тихо прошептала она, глядя на него умоляющими глазами.
– Не надо! – испугался Ленька. – Не нужна она ей там...
– Нет, нужна... Марьяшка всегда плакала без нее. Пойдем, Лень... Я только отдам ей и уйду... – настойчиво тянула его Динка.
Глаза ее стали влажными, и Ленька, боясь, что она расплачется, повернул назад.
– Ведь плакать опять будешь... – в отчаянии сказал он. – И где она теперь, эта ложка?
– Я найду! – прошептала Динка.
Они дошли до решетчатой ограды.
Калитка была открыта.
Около сторожки все еще лежали сваленные в кучу обгоревшие тряпки, перевернутый чугун, грязные миски... Динка несмело подошла к ним, присела на корточки... Слезы застилали ей глаза.
– На память что-нибудь взять хотите? – стоя на пороге и с сочувствием глядя на девочку, спросила какая-то женщина.
– Ложку ищет. Марьяшка к ним всегда с ложкой ходила... – взволнованно пояснил Ленька.
– А! Знаю, знаю... Мы и то смеялись, бывало... Это, значит, от Арсеньевых девчушка-то?.. Ну, не плачь, не плачь, милушка. Есть ложечка, есть. Вот тут она. Я как пол мыла, так под кроватью нашла. Сейчас я тебе вынесу, – заторопилась женщина и, шлепая босыми ногами по полу, подошла к стенному шкафчику.
– Нашла она, сейчас вынесет, – помогая Динке встать, сказал Ленька.
Женщина вынесла ложку, обтерла ее фартуком и протянула Динке.