Динка
Шрифт:
– А где Марьяшка? – несмело спросила Динка, заглядывая в сторожку.
– На пристань ее понесли. В больницу повезут. Бегите туда – может, еще не уехали! Только-только пошли они...
– Пойдем! – встрепенулась Динка. – Пойдем скорей, Лень! – И, прижав к груди ложку, девочка бросилась бежать.
– Несчастный я с тобой... – пробормотал измученный Ленька, догоняя ее у калитки.
Парохода еще не было. На пристани толпился народ, бросая любопытные и соболезнующие взгляды на забинтованного больного ребенка. Нюра, сидя на скамейке,
Марина и Катя, стоя у билетной кассы, о чем-то разговаривали с кассиром.
– Иди, не бойся! Отдай ей ложечку-то... – вдруг донесся до них тихий голос.
Ленька, держа за руку свою подружку, осторожно подвел ее к Нюре.
– Марьяшечка, родненькая... вот ложка... – звенящим от волнения голосом сказала Динка и положила на грудь девочки ложку.
– Доченька, ложечку твою принесли! Вот она, ложечка-то... – вкладывая в руку девочки ложку, зашептала мать.
Марьяшка пошевелила головкой и тяжко застонала. Губы у Динки задрожали.
– Не плачь! – строго остановил ее Ленька. – Скажи: «Выздоравливай, Марьяшка!..»
– Выздоравливай, Марьяшка! – прошептала за ним Динка.
– Ворочайся, мол, скорее из больницы, – снова сказал Ленька. Серые глаза его неотступно и настороженно следили за каждым движением девочки. Тонкие темные брови узеньким мостиком сошлись у переносья и придавали его бледному лицу строгое и трагическое выражение.
– Поцелуй ее в ручку, и пойдем! – крепко держа за руку девочку и не замечая никого вокруг, тихо шептал Ленька.
Нюра плакала. Стоявшие вокруг женщины вытирали глаза. Марина и Катя, онемев от удивления, смотрели на обоих детей.
– Теперь пойдем, – ласково сказал Ленька.
Девочка не противилась, но, отойдя на несколько шагов, остановилась, неуверенно оглядываясь назад... Ленька, наклонившись над ней, что-то сказал. Динка послушалась и, держась за его руку, тихо пошла рядом. Потом снова остановилась, и снова он что-то сказал ей... Потом их детские фигурки замешались в толпе и скрылись из глаз...
Сестры долго молчали. Потом Марина подняла на сестру удивленные глаза:
– Это был тот же мальчик... Жаль, если они видели нас...
– Они не видели... Она ничего не видела из-за слез, а он ничего не видел, кроме ее слез, – тихо ответила Катя.
Глава 32
Горечь разлуки
Потянулись длинные, печальные дни. Несчастье, случившееся с Марьяшкой, оставило глубокий след в сердцах детей. Никому не хотелось шутить, смеяться, разговаривать громким голосом. Мышка, боясь растравить свое горе, избегала всяких разговоров с сестрой; Динка, скучая, бродила одна по саду и ждала Леньку... Алина теперь держалась особняком, не допуская ни слез, ни воспоминаний. Но когда приезжала мать, все трое бросались к ней с расспросами:
«Ну, как Марьяшка? Плачет она? Больно ей? Узнала она тебя?»
Марина
«Марьяшке уже лучше... Только глазки у нее еще забинтованы», – отвечала она в первые дни.
Дети огорченно замолкали. Всем было страшно, что Марьяшка останется слепой.
Катя, привыкшая с детства к суровой скрытности чувств, казалась прежней и только по вечерам, оставаясь наедине с сестрой, плакала:
«Я не могу представить себе этого ребенка слепым...»
«Почему слепым? Ведь доктор еще не сказал этого. Надо всегда надеяться на лучшее... Перестань плакать, Катя! Посмотри, как борются со своим горем дети», – мягко упрекала ее сестра.
Но боролись только Алина и Мышка. Динка не боролась, за нее боролся Ленька. Уцепившись за его руку, она тащилась за ним всюду и, тоскуя по Марьяшке, без умолку говорила о ней. В эти дни Ленька стал ее добровольной нянькой, кротким утешителем, самоотверженным другом. Терпеливо перенося ее жалобы, он тысячу раз повторял одни и те же слова:
– Доктора в больнице есть, они не допустят, чтоб Марьяшка слепая осталась. А вернется она, и все опять по-хорошему будет... Ложечку ты ей отнесла... И раньше всегда играла с ней, конфеты давала... Веночек в тот раз на голову сплела... И поцеловала она тебя... И меня поцеловала. Чего еще ей нужно? Не плачь больше, выздоровеет Марьяшка...
Девочка действительно выздоравливала. Однажды Марина приехала веселая и сказала, что глазки у Марьяшки не пострадали, повязку доктор снял и девочка уже бегает по всей палате.
– Бегает! Бегает! – в восторге кричала Динка, тормоша сестер.
Мышка и Алина смеялись.
– Ну, камень с души свалился! – радовалась Катя.
А Лина, глубоко вздыхая, говорила:
– Ведь эдакую муку мученическую перенес ребенок... Безгрешная ангельская душа... – И, думая о чем-то своем, скорбно глядела на Богородицу...
В один из солнечных дней приехала портниха Нюра. Завидев ее на дорожке, Динка взмахнула руками и бросилась к сестрам.
– Марьяшку привезли! Марьяшку привезли! – кричала она.
Алина и Мышка выбежали на крыльцо, из кухни заспешила Катя.
Но Нюра приехала одна.
– Уезжаем мы с дочкой, – смущаясь, объяснила она. – К матери моей в деревню. Там Марьяшке будет хорошо. У матери и корова есть, и курочки... – Нюра долго перечисляла все, что есть в хозяйстве у ее матери, а девочки сидели молчаливые, огорченные неожиданным сообщением.
– А сюда, к нам, вы не привезете Марьяшку? Хоть попрощаться? – робко спросила Мышка.
– Да нет уж, милые мои... Пошто ее сюда возить... Вещи я нынче заберу... Вот зашла спасибо вам сказать. Уж очень хорошие вы люди...
Нюра посидела недолго. Рассказывая о Марьяшке, она не забыла упомянуть и о Марьяшкиной ложке.
– Как только сняли повязки с нее, так сейчас же она ручку выпростала и просит: «Лозку». Давай, значит, ей ложку... А потом постучит, бывало, ею по кроватке и засмеется...