Дисбат
Шрифт:
С запоздалым раскаянием Синяков вспомнил, что так и не выполнил обещания, данного духу-покровителю, – не принес ему в жертву ни вина, ни масла, ни хлеба.
В карманах не оказалось даже сухой корки. Тогда Синяков волшебной иглой уколол кончик пальца и выдавил несколько капелек крови.
– Прости, что забыл про тебя, – сказал он как можно более проникновенно. – Хлопоты отвлекли. Возьми от меня хотя бы это. Как говорится, не дорог подарок, дорога любовь.
Дашка на его поступок, достойный душевнобольного, никак не отреагировала,
– Горячая, – констатировала она каким-то неестественным голосом.
– Куда мы сейчас? – поинтересовался Синяков, закончив окроплять кровью землю вокруг себя.
– Есть одно место, – от былой живости Дашки не осталось и следа. – Ты к покойникам как относишься?
– Как и они ко мне. Холодно… Что ты опять задумала?
– На кладбище переночуем. Есть там у меня одно укромное местечко. Когда мы с братом из детдома убегали, всегда там прятались.
– Слушай, а ничего другого придумать нельзя? – Синяков даже приостановился на мгновение.
– Можно. Но сегодня меня туда тянет.
– Ты ко всему прочему случайно не вампирка?
– Вы про сопливых вампирок слыхали? – Дашка опять захлюпала носом.
– Нет, зато я слыхал про Мальчика с пальчик, ставшего потом Синей Бородой, и про девочку Дюймовочку, возглавившую банду налетчиков.
– Сами такое выдумали?
– Где уж мне! Дружок когда-то рассказал. Тот самый, которого мы только что покинули. Любил он разные популярные истории переиначивать.
– Писатель, этим все сказано… Ну, так мы идем на кладбище?
– Если ты настаиваешь…
Кладбище, так тянувшее к себе Дашку, называлось Солдатским и состояло из двух примерно одинаковых по площади частей – древней, на которой уже век как никого не хоронили, и современной, где время от времени находила свой последний приют какая-нибудь высокопоставленная особа (но для этого при жизни нужно было как минимум стать академиком или генералом).
Синяков и Дашка проникли на кладбище как раз с этой, действующей стороны (если так можно выразиться о месте, где люди находят вечное успокоение).
Дорожки здесь были посыпаны песочком, оградки покрашены, а надгробные памятники имели самый разнообразный вид, начиная от слегка уменьшенной копии Вандомской колонны и кончая скромненькими гранитными стелами.
Внимание Синякова сразу привлекла бронзовая статуя крылатой женщины, высоко вознесенная на каменном постаменте. Судя по лире в руках, женщина должна была изображать музу поэзии, что и подтверждала лапидарная надпись на постаменте: «Жене и вдохновительнице».
Тут же, рядышком, находилась могила того, кого эта муза вдохновляла при жизни. Выглядела она более чем убого – гранитная пирамидка, которую можно было накрыть коробкой от телевизора. Судя по мемориальным датам, муж надолго пережил свою жену, и невольно напрашивалась мысль, что с ее кончиной он не только утратил талант, но и промотал оставшиеся
Встречались на этой аллее, по всей вероятности, предназначенной для персон, особо приближенных к властям – певцов, литераторов, личных шоферов и бывших любовниц, – и другие изыски кладбищенской архитектуры.
На огромной глыбе черного, как космическая бездна, габбро, золотом горели слова: «Какой светильник разума угас, какое сердце биться перестало! Директор ателье головных уборов Чирей Абрам Моисеевич».
Другой памятник, выполненный в форме винной бутылки соответствующих размеров, вообще не имел никаких паспортных данных, а только горькую эпитафию: «Спи спокойно, дорогой товарищ».
На могиле директора кондитерской фабрики был почему-то водружен натуральный адмиралтейский якорь, а солист оперного театра почивал под сенью двух скрещенных авиационных пропеллеров.
Потом пошли сплошь бронзовые и мраморные бюсты – деятели искусств в лавровых венках, ученые со значками лауреатов и военные со звездами героев.
Вообще это место походило не на юдоль скорби, а скорее на престижный дачный поселок, где каждый хозяин стремился переплюнуть соседа по части неправедно нажитого богатства и купеческой роскоши.
Однако Дашка не позволяла Синякову подолгу задерживаться даже возле особо оригинальных надгробий. Она тянула его все дальше, в глубь кладбища, и скоро окружающий пейзаж резко изменился.
Тропинки терялись в некошеной траве, поперек лежали полусгнившие деревянные кресты, а в зарослях кустарников там и сям виднелись могильные склепы, похожие то на заброшенные доты времен Второй мировой войны, то на каменные погреба, возведенные рачительными хозяевами.
– Это все сносить собираются, да боятся эпидемии, – сказала Дашка. – Здесь раньше и холерных, и чумных, и тифозных хоронили… А я думаю, что мертвых беспокоить – последнее дело.
Скоро начались настоящие джунгли. Ива, ольха и береза, взросшие на почве, хорошо удобренной прахом многих поколений горожан, образовывали почти непроницаемый для солнечного света свод. Древние надгробия так замшели, что на них невозможно было разобрать ни единой надписи.
– Под ноги смотрите, – предупредила Дашка. – Тут и в старую могилу провалиться недолго. Вытаскивай вас потом из чужого гроба.
– Я не кошка, чтобы в темноте видеть, – ответил Синяков и тут же чертыхнулся, споткнувшись о вросший в землю могильный камень.
Действительно, солнце уже зашло, и тут, в царстве вечного сумрака, наступила настоящая ночь, которую не могли рассеять ни свет луны, ни огни оставшихся далеко позади уличных фонарей. Это был какой-то форпост давно минувших, смутных времен, чудом сохранившийся посреди современного города. И если в природе на самом деле существовали всякие там лешие, кикиморы и вурдалаки, то они должны были таиться именно здесь.
– Ничего, скоро дойдем, – подбадривала своего спутника Дашка. – Давайте-ка руку…