Диско-бар
Шрифт:
— Рад вас слышать.
— А я говорю с Аркадием Тылочкиным, десятиклассником, отличником, чемпионом района по шахматам?
— Что вы хотите?
— Жрать я хочу, — признался инспектор, которому изысканный голос этого Тылочкина казался мёдом, поглощаемым без хлеба.
— Как вы сказали?
— Выражаясь твоим языком, кушать хочу, — объяснил инспектор.
— При чём тут я?
— Не жрамши, то есть не кушамши, мотаюсь из-за таких, как ты.
— А почему вы говорите мне «ты»? — удивился Тылочкин почти
— Пардон, — выдохнул инспектор.
— Так что вы от меня хотите?
— Встретиться.
— Я оставил в милиции почтовый адрес «до востребования», пришлите официальную открытку.
Инспектор вздохнул бессильно. Будь перед ним лицо этого изысканного шахматиста, он бы подобрал несколько веских слов. Возможно, педагоги нашли бы эти слова чересчур сильными, но инспектор считал, что в шестнадцать лет пора стать мужчиной, поэтому говорил с ними по-мужски. Однако воевать с изысканным голосом, да ещё из телефонной будки, да ещё натощак…
— Тылочкин, я расхотел с тобой встречаться.
— Отчего же?
— Оттого, что ты двуличен, как верблюд.
Инспектор нахмурился. Зачем-то оскорбил верблюда. Почему тот двуличен? Он всего лишь двугорб.
— А капитан милиции имеет право оскорблять?
— Не имеет. За верблюда прости, но ты двуличен..
— Почему? — всё-таки заинтересовался Тылочкин.
— «С кем имею честь», «рад вас слышать», «называйте на вы»… Рыцарь! А мать слезами обливается…
— Вы знаете, что она сделала?
— Знаю: заявила в милицию, что ты украл у неё пятьдесят рублей.
— По-вашему, она права?
Костяком мужских разговоров инспектор полагал правду.
— Она не права. Но она с испугу за тебя и теперь очень об этом жалеет.
Тылочкин не ответил, что-то обдумывая. Инспектор воспользовался тишиной в трубке:
— А зачем тебе понадобились деньги?
— Купить латы и копьё, товарищ капитан, — усмехнулся изысканный голос.
— Обиделся за рыцаря? Кстати, Аркаша, главная черта рыцаря — великодушие. Когда будешь шаркать с приятелями ножкой, помни, что в пустой квартире тебя ждёт одинокая мать. Привет!
Инспектор вышел из будки на белый свет. Но откуда он, этот белый свет? Не ото дня же — день уже миновал, не от ночи же — ночь ещё не пришла… А где сумерки, их соединяющие? Надо всем царил белый свет, как-то вытесняя город и освобождая место для белой ночи.
Петельникову захотелось пойти на Реку, где этот белый свет растворялся в воде. Но усталость и желудочная тоска задубили его. Он стоял у будки, что-то вспоминая. И вспомнил: дома ничего не было, кроме банки растворимого кофе и консервированной фасоли, стручковой. Все столовые и магазины закрыты. Но в двух кварталах отсюда жил следователь прокуратуры Сергей Рябинин.
Инспектор вернулся в будку и набрал незабываемый номер:
— Сергей, не спишь?
— А что —
— Сейчас будет. Я хочу взломать продуктовый магазин.
— А ты далеко?
— Рядом.
— Тогда лучше взломай мой холодильник…
Инспектор повесил трубку и вспомнил, что всё-таки на одного пациента сил у него не хватило — на того, который играет сонату Грига и собирает винные бутылки.
9
Та река, которая треснула от сильного мороза, белела резкой болью. И бежала волнами, волнами…
Леденцов открыл глаза. Светлый потолок студенисто вздрагивал, опять готовый упасть. Инспектор зажмурился и лежал, отдавшись белым волнам болезненной реки. Он не знал, сколько так прошло времени, но когда вновь открыл глаза, студенистый потолок уже устоялся, словно в него добавили желатина.
Инспектор ощупал голову — крови не было. Превозмогая стук в висках, он сел с тихим и непроизвольным стоном.
Никакой штукатурки. Потолок цел и даже не колышется. Стены стоят крепко и вертикально. Но где-то жутко стучит… В голове.
Вставал инспектор, как невменяемый пьяный: сперва на четвереньки, потом на полусогнутые ноги, затем выпрямился по-человечьи. И постоял, осваиваясь в пространстве.
Никакой штукатурки. Ни потолок, ни стены не падали.
Он пошёл, ступая помягче, чтобы не сотрясать голову. Пустая комната, пустая кухня… Покинутая квартира. Видимо, дом ставили на капитальный ремонт. Или жильцы выехали, получив новую квартиру.
Леденцов открыл кран, спустил застойную воду и намочил волосы, чтобы охлаждали гудевшую и горевшую голову. Потом долго пил, снимая лёгкую тошноту. И уж тогда глянулся в зеркальце, носимое в кармане, — мокрые волосы стали суглинистыми, лицо побледнело, глаза устали… Леденцов улыбнулся, отчего кожу на голове, легко тронутую натяжением щёк, зажгло, будто её скальпировали. Как там… «У него была улыбка кисломордого койота».
Инспектор вернулся в коридор. И теперь, слегка пришедший в себя, он увидел рваный кусок бумаги, лежавший на полу. Поднять его оказалось тяжелее, чем бревно. Леденцов всмотрелся…
Клочок обоев, со стены. На оборотной серой стороне крупные буквы, брошенные синим фломастером:
«Не суйся в чужие дела!»
Это ему?
Это ему. Ударили из-за угла, вернее, из ванной. Чем-то тяжёлым. Но за что? Чтобы не совался в чужие дела. В какие?
Инспектор посмотрел время, не поверив часам, — четверть седьмого. Без сознания он пролежал всего пять минут. «Не суйся в чужие дела!» У него работа такая — соваться в чужие дела. Но в какие же он сунулся? На этот вопрос могла ответить только Наташа.