Дитя бури

Хаггард Генри Райдер

Она замолчала, а затем продолжала мечтательным голосом:

– Вот если бы он встретил женщину, которая не была бы просто самкой, женщину умнее его самого, даже если бы она не была белой, то интересно…

Здесь я нашел нужным проснуться. Повернув голову, я зевнул, открыл глаза и взглянул на нее. В одно мгновение выражение ее лица изменилось и вместо властолюбивых мечтаний на нем отразился девичий испуг. От этого лицо сделалось женственнее и привлекательнее.

– Ты Мамина? – сказал я. – Не так ли?

– Да, инкузи, – ответила она. – Таково

мое имя. Но от кого ты его слышал и как ты меня узнал?

– Я слышал его от некоего Садуко, – при этом имени она немного нахмурилась, – и от других, а узнал я тебя, потому что ты так красива.

Она ослепительно улыбнулась и вскинула свою головку.

– Разве я красива? – спросила она. – Я никогда этого не знала! Ведь я простая зулусская девушка, которой великому белому предводителю угодно говорить любезности, и я благодарна ему за них. Но, – продолжала она, – кем бы я ни была, но я совсем невежественна и не сумею ухаживать за твоими ранами. Может быть, пойти мне за мачехой?

– Ты говоришь о той, кого твой отец называет Старой Коровой и которой он прострелил ухо?

– Да, по описанию это она, – ответила она, слегка засмеявшись, – хотя я никогда не слышала, чтобы он так называл ее.

– Или если слышала, то, вероятно, забыла, – сказал я сухо. – Нет, благодарю тебя, не зови ее. К чему беспокоить ее, когда ты сама можешь сделать то, что мне нужно. Если в той чашке есть молоко, то, может быть, ты дашь мне попить.

В следующую минуту она уже стояла на коленях около меня и, поднося чашку к моим губам одной рукой, другой поддерживала мою голову.

– Это для меня большая честь, – сказала она. – Я вошла в хижину как раз перед тем, как ты проснулся, и, видя, что ты все еще без сознания, я заплакала… посмотри, мои глаза еще мокрые (действительно, они были мокрые, хотя я не знаю, как это случилось). Я боялась, что сон твой может оказаться роковым.

– Ты очень добра, – сказал я. – Но, к счастью, твои опасения неосновательны, а потому садись и расскажи, как я попал сюда.

Она села не так, как это обыкновенно делают туземки, в коленопреклоненном положении, а села на табурет.

– Тебя принесли в краль, инкузи, – сказала она, – на носилках из веток. Сердце мое остановилось, когда я увидела эти носилки. Я подумала, что убитый или раненый был… – И она остановилась.

– Садуко? – подсказал я.

– Вовсе нет, инкузи… мой отец.

– Но так как это был ни тот, ни другой, – сказал я, – то ты почувствовала себя счастливой.

– Счастливой? Как я могла считать себя счастливой, инкузи, когда гость нашего дома был ранен, может быть, насмерть – гость, о котором я так много слышала, хотя, к несчастью, меня не было дома, когда он прибыл.

– Продолжай свой рассказ, – перебил я ее.

– Мне нечего больше рассказывать, инкузи. Тебя внесли сюда, и я узнала, что злой буйвол тебя чуть не убил в водоеме. Вот и все.

– Но как я выбрался из водоема?

– Кажется, твой слуга Сикаули прыгнул в воду и привлек на себя внимание буйвола, который вдавливал тебя в тину,

а Садуко забрался ему на спину и всадил копье между лопатками до самого сердца, так что он издох. Потом тебя вытащили из тины, почти совсем раздавленного, и вернули тебя к жизни. Но затем ты снова потерял сознание и до настоящей минуты бредил и не приходил в себя.

– Он очень храбрый, этот Садуко.

– Как и все, ни больше ни меньше, – ответила она, пожав своими закругленными плечами. – Я считаю храбрым того, кто был под буйволом и скрутил ему нос, а не того, кто сидел на его спине и проткнул его копьем.

В этой части нашего разговора я внезапно опять лишился чувств и потерял представление обо всем, даже об интересной Мамине. Когда я снова пришел в себя, ее уже не было, а на ее месте был старый Умбези, который, как я заметил, снял со стены хижины циновку и сложил ее в виде подушки, прежде чем сесть на табурет.

– Привет тебе, Макумазан, – сказал он, увидя, что я проснулся, – как ты поживаешь?

– Лучше нельзя желать, – ответил я, – а как ты поживаешь?

– Плохо, Макумазан. До сих пор я едва могу сидеть, потому что у этого буйвола была очень твердая морда. Спереди у меня тоже распухло, там, где ударил меня Скауль, когда он свалился с дерева. А сердце мое разорвалось надвое из-за наших потерь.

– Каких потерь, Умбези?

– Ох, Макумазан. Пожар, который устроили эти негодяи, захватил и наш лагерь, и почти все сгорело – мясо, шкуры, даже слоновая кость, которая так потрескалась, что никуда не годится. Это была несчастная охота, хотя она и началась удачно, но вышли мы из нее почти голыми. Да, у нас ничего не осталось, кроме головы буйвола с расщепленным рогом. Я думал, что ты захочешь сохранить его череп.

– Ну, Умбези, поблагодарим судьбу, что мы остались живы, – то есть если я не умру, – прибавил я.

– О Макумазан, ты, без сомнения, будешь жить. Так сказали два наших знахаря, которые осматривали тебя. Один из них наложил на тебя эти кожаные повязки, и я обещал ему телку, если он вылечит тебя, и дал ему в задаток козла. Но он сказал, что ты должен лежать здесь месяц, если не больше. Тем временем Панда прислал за кожей для щитов и я принужден был убить двадцать пять моих лучших коров, то есть моих собственных коров и коров моих людей.

– Мне очень жаль, что ты не убил коров до того, как мы встретили этих буйволов, – проворчал я, потому что у меня очень болели ребра. – Пришли сюда Садуко и Скауля. Мне хотелось бы поблагодарить их за то, что они спасли мне жизнь.

На следующее утро они пришли и я горячо поблагодарил их.

– Не надо, не надо, инкузи, – сказал Скауль, который буквально плакал слезами радости при виде того, что ко мне снова вернулись сознание и рассудок; это были не слезы Мамины, а настоящие слезы, потому что я видел, как они стекали по его плоскому носу, носившему еще следы орлиных когтей. – Не надо, не благодари больше, умоляю тебя. Если бы ты умер, то и я пожелал бы умереть. Вот почему я прыгнул в воду спасти тебя.