Дитя бури
Шрифт:
Когда я услышал это, мои глаза тоже увлажнились. Мы привыкли свысока смотреть на туземцев, а между тем где мы встретим большую преданность и любовь, как не среди дикарей?
– Что касается до меня, инкузи, – сказал Садуко, – то я только исполнил свой долг. Как мог бы я ходить с поднятой головой, если бы буйвол убил тебя, а я остался бы жив? Даже девушки засмеяли бы меня. Но какая толстая шкура была у буйвола! Я уж думал, что копьем никак не проткнуть ее.
196
Заметьте разницу в характере этих двух людей. Один, вовсе не герой в повседневной жизни, рисковал просто из верности к своему господину, который часто ругал его, а иногда и бил за пьянство. Другой рисковал жизнью из тщеславия и, может быть, также потому, что моя
Когда Скауль вышел из хижины приготовить мне пищу, Садуко сразу перевел разговор на Мамину. Он слышал, что я видел ее, и хотел знать, нахожу ли я ее красивой.
– Да, очень красивой, – ответил я. – Это самая красивая зулуска, которую я когда-либо видел.
– И она умная, такая же умная, как белые женщины?
– Да, очень умная… гораздо умнее многих белых.
– И… какая она еще?
– Очень изменчивая. Она может меняться, как ветер, и быть то теплой, то холодной.
Он немного подумал, а затем сказал:
– Какое мне дело, если она холодна к другим, лишь бы она была тепла ко мне.
– А она тепла к тебе, Садуко?
– Не совсем, Макумазан. – Опять молчание. – Мне кажется, она скорее похожа на ветер, дующий перед большой бурей.
– Да, это режущий ветер, Садуко, и когда он дует, мы знаем, что разразится буря.
– И я полагаю, что буря разразится, инкузи, потому что Мамина родилась в бурю и буря сопутствует ей. Но что из этого, если она и я выдержим ее вместе. Я люблю ее и готов лучше умереть с ней, чем жить с другой женщиной.
– Вопрос в том, Садуко, захочет ли она лучше умереть с тобой, чем жить с другим мужчиной? Она тебе это сказала?
– Инкузи, мысли Мамины таятся во мраке. Ее мысль похожа на белого муравья, роющего подземный ход в иле. Мы видим подземный ход, показывающий, что она думает, но мы не видим самую мысль. Только иногда, когда она полагает, что никто не видит или не слышит ее (я вспомнил о монологе молодой девушки, когда она думала, что я лежу без сознания), или когда ее застать врасплох, проглядывает из подземного хода подлинная ее мысль. Так случилось недавно, когда я умолял ее выйти за меня замуж. «Люблю ли я тебя? – спросила она. – Наверно я этого не знаю. Как я могу сказать? У нас нет обычая, чтобы девушка любила прежде, чем она выйдет замуж, иначе большинство замужеств превратилось бы в вопрос сердца, а не расчета и тогда половина отцов в стране зулусов обеднела бы и не захотела бы воспитывать дочерей, которые им ничего не приносят. Ты храбр, красив, и я охотнее жила бы с тобой, чем с каким-нибудь другим мужчиной… то есть если бы ты был богатым или, еще лучше, могущественным. Стань сильным и могущественным, Садуко, и я полюблю тебя». – «Я этого достигну, Мамина, – ответил я, – но ты должна подождать. Зулусское королевство не было основано в один день. Сперва должен был явиться Чака». – «Ах! – воскликнула она, и глаза ее засверкали. – Чака! Вот это был человек! Стань таким, как Чака, и я полюблю тебя, Садуко, больше… больше, чем ты можешь себе это представить… вот так…» И она обвила руками мою шею и поцеловала меня так, как меня никто еще не целовал. Ты знаешь, что среди наших девушек это не принято. Затем она со смехом оттолкнула меня и прибавила: «Что же касается до того, чтобы я тебя ждала, то спроси об этом моего отца. Разве я не его телка, предназначенная для продажи, и разве я могу ослушаться моего отца?» И она ушла и больше не хочет говорить об этом – белый муравей снова скрылся в подземный ход.
– А ты говорил с ее отцом?
– Да, я говорил с ним, но в неудачную минуту, когда он только что убил скот, чтобы поставить Панде щиты. Он ответил мне очень грубо. Он сказал: «Ты видишь этих мертвых животных, которых я должен был убить для короля, чтобы не впасть в немилость. Приведи мне в пять раз больше, и тогда мы поговорим о твоей женитьбе на моей дочери». Я ответил, что постараюсь сделать что могу, после чего он смягчился, так как у Умбези вообще доброе сердце. «Сын мой, – сказал он. – Ты мне нравишься, а с тех пор, как ты спас моего друга Макумазана, ты мне
– Что же, Садуко, это копье не без острия! – ответил я. – Как же ты решил поступить?
– Я решил, – сказал он, поднимаясь, – уйти отсюда и собрать тех, кто дружески расположен ко мне, потому что я сын своего отца и предводитель амангванов или, вернее, тех, кто остался из них в живых, хотя у меня нет ни краля, ни скота. Затем, к тому времени, как на небе появится новая луна, я надеюсь вернуться сюда и найти тебя снова сильным и здоровым, и тогда мы отправимся, как я уже говорил тебе, в поход против Бангу, с разрешения короля, который сказал, что я могу, если мне удастся забрать скот, оставить его себе за свои труды.
– Не знаю, Садуко. Я тебе никогда не обещал, что пойду войной против Бангу – с разрешения ли или без разрешения короля.
198
– Нет, ты мне никогда не обещал. Но Зикали, мудрый карлик, сказал, что ты примешь участие, а разве Зикали лжет? Прощай, Макумазан. Я выступлю с рассветом и поручаю Мамину твоим заботам.
– Ты хочешь сказать, что поручаешь меня заботам Мамины, – начал я, но он уже выполз из дверного отверстия хижины.
Нужно сказать, что Мамина очень заботилась обо мне. Не обращая внимания на злобу и ругань Старой Коровы, она сумела выпроводить ее, зная, что я ее ненавижу. Она сама делала мне перевязки и варила мне пищу, из-за чего она несколько раз поссорилась с Скаулем, который не любил ее, так как она не удостаивала его своих очаровательных улыбок. Когда я окреп, она очень много сидела со мною и разговаривала, потому что, с общего согласия, красавица Мамина была освобождена не только от полевых, но даже и от домашних работ, выпадающих на долю кафрских женщин. Ее назначением было быть украшением краля ее отца и, если можно так выразиться, его рекламой.
Мы обсуждали разные вопросы, начиная с религии вплоть до европейской политики, потому что ее жажда знания казалась ненасытной. Но больше всего ее интересовало положение дел в стране зулусов, которое мне было хорошо известно как человеку, принимавшему участие в ее истории и пользовавшемуся доверием в королевском доме, а также как белому, понимавшему планы буров и губернатора Наталя.
– Если старый король Панда умрет, – спрашивала она меня, – кто из его сыновей будет его преемником – Умбелази или Сетевайо? Или если он не умрет, кого из них он назначит своим наследником?
Я ответил, что я не пророк и ей лучше спросить об этом Зикали Мудреца.
– Это очень хорошая мысль, – сказала она, – но мне не с кем пойти к нему, так как мой отец не позволит мне ходить с Садуко. – Затем она захлопала в ладоши и прибавила: – О Макумазан, сведи меня к нему. Мой отец доверит меня тебе.
– Да, я полагаю, – ответил я, – но вопрос в том, могу ли я себе доверить?
– Что ты хочешь этим сказать? – спросила она. – Ах, я понимаю! Так, стало быть, я значу для тебя больше, чем черный камушек, годный только для игры.
Я думаю, эта моя неудачная шутка в первый раз заставила Мамину призадуматься. Во всяком случае, после этого ее обращение со мной изменилось. Она стала очень почтительной, прислушивалась к моим словам, как будто они были невесть какой мудростью, и часто я ловил на себе ее взгляд, полный восхищения. Она стала делиться со мной своими заботами и своими надеждами. Она спрашивала меня относительно Садуко. На этот счет я ответил ей, что если она любит его и ее отец разрешит это, то лучше ей выходить за него замуж.