Дитя льдов
Шрифт:
Приближаясь к лагерю, эскимосы уловили нездоровый дух, и ими овладело дурное предчувствие. Они кружили на некотором удалении от палатки, с любопытством вслушиваясь. Один голос, другой, заглушаемые рокотом моря.
Шедшие впереди четыре эскимоса переглянулись. Они приплыли издалека, чтобы поохотиться на тюленей в быстро освобождавшемся ото льда море. Им было известно, что в эти края пожаловали белые люди. Но никто из высадившихся на берег прежде не встречал белого человека.
Тушуартариу
Тикита и Оувер попятились, Мангак приготовился в любую минуту броситься наутек.
Тушуартариу видел, что белый человек изнурен голодом, всю зиму мучившим и его собственную семью. Однако этот мужчина страдал не только от голода. Кожа у него была какого-то странного цвета. На лбу проступали синие, серые и мертвенно-бледные разводы. Скулы были белыми, но рот черный, зубы желтые, из десен сочилась кровь.
Белый мужчина начал что-то говорить.
Тушуартариу не понимал его слов, но догадался, что тот прибыл с севера — мужчина махнул рукой куда-то назад. И там были лодки. Большие лодки. Потом мужчина поднял один палец и ткнул себя в грудь. Повторил этот жест. Один человек. Двое, трое. Ладони взлетели. Много людей.
Эскимосы недоверчиво смотрели на палатку — там не было такого количества людей. Да и вообще, как можно толпой ходить по льдам? Даже местные жители не рискуют передвигаться большими группами. Это опасно.
— Они голодны, — сказал за спиной у Тушуартариу Оувер.
Эскимосы вернулись к своим женам.
Жена Тушуартариу, словно прочитав его мысли, сразу заявила, что тюленьего мяса у них мало.
— Мы не сможем их накормить, нам самим едва хватит, — сказала она.
Тушуартариу не знал, сколько белых людей в лагере. Он глянул на палатку. Сколько в нее может вместиться? Десять, не больше. Если они дадут им мяса на десять человек, значит, сами останутся ни с чем.
— Что это за болезнь? — спросила его жена.
— Не знаю.
— Нам не нужна их болезнь, — сказала она, глядя на своих детей.
Но потом взгляд ее вновь обратился на белого юношу, которому было не больше шестнадцати лет. Она улыбнулась — он был красив, даже несмотря на странные пятна на лице.
— Они умирают, — сказал Оувер. — Наша еда их не спасет. Только дольше промучаются.
Тушуартариу колебался. Оувер рассуждал правильно. Но сам он не мог уплыть, не оставив им мяса. Он опять посмотрел на жалкую палатку и задумался, на каких кораблях прибыли сюда эти люди и где теперь их корабли.
Может, они кого-то ждут. Может, к ним направляются сотни других белых людей и завтра уже они будут тут. Может, те оставили здесь своих больных и теперь возвращаются за ними. Однако вдруг они
Если бы только знать наверняка. Жаль, что он не понимает их языка.
Белый мужчина постарше внезапно обессиленно опустился на землю. В глазах — выражение безнадежности.
Не важно, что было, не важно, что будет, думал Тушуартариу, ясно одно: он не может пройти мимо этих людей, имея мясо в своих тюках.
— Отдайте им мясо, — распорядился он.
Спустя два дня, утром, море было синим, а воздух удивительно ароматным.
Рядом лежало мясо, оставленное эскимосами.
Накануне вечером вдвоем с Крозье они едва сумели проглотить по нескольку кусочков. Мясо было жирное и жевалось с трудом. Они сидели лицом друг к другу и старательно ели.
Оба молчали. Говорить было не о чем.
А рано утром Фрэнсис Крозье скончался.
Гас долго вытаскивал из палатки одеяла и заворачивал в них тело капитана. Ему было очень тяжело, он выбился из сил.
Он так и не вспомнил ни одной молитвы и даже заплакать не смог. Просто сел рядом, положив руки на труп.
Потом лег подле Крозье и стал ждать своей очереди.
Вертолет делал уже четвертый круг над одним и тем же участком побережья.
— Вон! — крикнул Ричард Сайбли. — Вон там, у галечного вала!
Проводник-эскимос заметил неподалеку от Йоа-Хейвен взрослую самку белого медведя с раной на шее, по всей вероятности мертвую. На Пловчихе по-прежнему был ошейник, а на боку чернел нанесенный биологами номер.
В считанные минуты эту новость передали Сайбли.
Он и без того планировал летом слетать в Йоа-Хейвен, чтобы заснять ловлю арктического гольца. Посылая приглашение Джону Маршаллу, он указал, что на острове Кинг-Вильям будет примерно в августе.
Сайбли некогда было вести беседы с Джоном Маршаллом, да, собственно, тот и не выказывал особой охоты к разговорам. Он держался замкнуто на всем протяжении долгого пути до Йоа-Хейвен, до которого они добирались, пересаживаясь с одного самолета на другой, причем каждый самолет был меньше предыдущего.
Они прилетели в Йоа-Хейвен накануне, но следов медведицы пока не обнаружили.
— Сегодня-то уж точно объявится, — сказал Сайбли Джону за завтраком. Он вытащил из сумки пачку писем. — Кто такая Джина Шоркрофт? Ты ее знаешь?
— Нет, — ответил Джон.
Сайбли передал ему письмо, полученное по электронной почте. К распечатке была прикреплена записка сестры Сайбли. Она писала, что дело срочное.
Джон глянул на письмо и убрал его в карман.
— А кто такая Джо Харпер? — поинтересовался Сайбли и процитировал письмо: — «Джо Харпер необходимо поговорить с тобой».