Дитя лета
Шрифт:
– Потому что она по тебе скучает, – сказала Лили, и в ее взгляде таились скрытая радость и торжество.
– Это уж точно, – подтвердил Лаэм. – Ваши мастерицы помогают ей делать таких подушечек как можно больше и продают их в гостинице, чтобы заработать денег Роуз на лечение. Нэнни тоже желает ей здоровья. Она велит Роуз собраться с силами.
– Я очень хочу поправиться, – сказала Роуз тоненьким голоском.
– Обязательно поправишься, – успокоила Лили. – Ты уже поправляешься. Это происходит постоянно, каждую минуту, и сейчас тоже.
– А еще Джессика
Он наблюдал, как Лили и Роуз взяли пакет с сосновыми украшениями, и вдруг Лили спешно отложила работу и вышла в холл. Лаэм хотел пойти за ней, но Роуз встревоженно посмотрела маме вслед, и он остался.
– Почему она ушла? – спросила Роуз.
– Наверное, отправилась позвать сестричек, – ответил он.
– Завтра мы едем в Бостон, – сообщила девочка.
– Я знаю.
– А вы видели Джессику? Я подумала, что вдруг она захочет завести новую лучшую подругу. Я бы ее не винила, ведь меня рядом нет.
– Ну, ты скоро вернешься домой, – сказал Лаэм. – И мне кажется, что у нее только одна лучшая подруга – ты. Вот потому она и написала «Вернем Роуз домой».
– Они с Нэнни меня ждут?
– Видишь ли… – начал Лаэм, еще не придумав, что сейчас скажет. С научной точки зрения, это совершенно невероятно… Он сомневался, стоит ли вообще упоминать об этом, пока не поступит точного подтверждения.
– А ты поедешь с нами в Бостон? – спросила Роуз, прервав его мысли.
– Не упущу такой возможности, – ответил он.
– Иногда я думаю… – сказала Роуз и вдруг замолкла. Лаэм не торопил, не старался вытягивать из нее слова. Просто ждал. Она прочистила горло. Он видел трубки и провода, бегущие к ней и от нее, слышал урчание и щелканье аппаратов вокруг кроватки. Ему хотелось взять ее на руки, прижать к себе, убедить, что все будет хорошо. Но Роуз знала наизусть все эти банальности. Ее девятилетние глаза были мудрее глаз многих профессоров во многих колледжах.
– Так о чем ты думаешь, Роуз?
– Я думаю о том, как будет маме без меня. Ведь я – это все, что у нее есть.
Лаэм увидел, как она потянулась к его руке. Он хотел поймать ее ладошку, но она миновала его здоровую руку и дотянулась до протеза. Ее крошечная рука с синеватым отливом, с набухшими пальчиками сжала его большую неуклюжую искусственную кисть. Этот жест тронул и поразил его, и ему стоило большого усилия не показать этого. Роуз заглянула ему в глаза.
– Может быть, у нее есть не только я? – сказала она. У Лаэма бешено забился пульс. Роуз не отводила взгляда.
– Может быть и так, – произнес он.
Они долго смотрели друг на друга, и Лаэм понял, что дал еще одно, новое, обещание, слишком сокровенное, чтобы произносить его вслух.
К тому времени, когда Лили вернулась в палату, все прошло. На улице солнце село, и загорелась подсветка у подножия высокого памятника. Лаэм смотрел, как монумент светится на фоне окна. Память его уплыла в далекое прошлое, в тот день, когда родился его брат. Ему тогда казалось, что в мире столько любви, что ее невозможно
Глядя на Роуз Мэлоун, на то, как мать расчесывала девочке волосы, готовя ее ко сну – к последнему сну в этой больнице, он понял то, чего не понимал до сих пор. Это имело отношение и к Коннору, и к родителям, и к Лили, и к Роуз, и к самому Лаэму. Он никогда раньше этого не понимал, но сейчас точно знал, что уже не забудет это. И об этом нужно было сказать Лили, и сказать именно сегодня. И еще ей нужно показать нечто, во что он никак не мог поверить.
После того как Роуз раздарила сестрам сосновые сережки, и врачи завершили свой последний визит к ней, и ночная сестра дала ей успокоительное, и Роуз уснула, Лили собрала вещи. Она оглядела комнату, не забыла ли чего. Все в сумке – вышивание, ключ от номера в гостинице, подушечка с хвоей, привезенная Лаэмом. Лаэм ждал у двери, спокойно наблюдая за ней, с нетерпением и одновременно с готовностью подарить ей все время в мире.
Они вышли на улицу, и ночь показалась жаркой по сравнению с кондиционерной больничной прохладой. Лили нервничала, думая о завтрашнем дне, но была совершенно измучена. Она направилась прямо к грузовичку Лаэма, когда вдруг почувствовала, что он взял ее за руку.
– Что такое? – спросила она.
– Пойдем со мной, – сказал он.
Лили удивленно взглянула на него, но он не стал объяснять. Он повел ее в противоположном от стоянки направлении, к городскому парку. В оркестровой раковине собралась молодежь, они смеялись и слушали музыку по радио. Лаэм потащил Лили в обход публичного сада, прямиком к бассейну. Монумент, освещенный яркими галогеновыми лампами, высился в сумеречном небе. Лили увидела его отражение в длинной полоске воды и почувствовала ностальгическую боль по морю.
– Как же я скучаю… – вздохнула она.
– О чем, Лили?
– По соленой воде, – сказала она.
– Соленая вода рядом, внизу, под горой, – сказал он. – В бухте Мельбурна …
– Я понимаю, – сказала она. – Но я скучаю по Кейп-Хок. И еще больше – по дому.
– Разве ваш дом – не Кейп-Хок?
– Нет, я скучаю по родному дому.
У нее перехватило горло, на нее нахлынули воспоминания о теплом песке, серебристо-зеленых низинах, о любимом розовом саде – за ним ухаживала женщина, которую она любила всю свою жизнь. Что это? Обычно Лили так хорошо держалась, особенно накануне испытаний, предстоявших Роуз. Но сейчас вдруг ей показалось, что она готова умереть от застаревшей печали и томления.
– В ту ночь, когда родилась Роуз, вы тоже плакали по дому, – сказал Лаэм.
– Потому что знала, что больше никогда его не увижу.
– И приговаривали: «Ты мне нужна, нужна…» Лили кивнула, глядя на гранитную колонну. Он ждал объяснений, но Лили не решалась на них. Казалось, у нее внутри проснулся вулкан и его нужно угомонить – сдержать эмоции, не дать земным пластам сдвинуться. Но волны все накатывали, все вздымались, и она не в силах была сдерживать их напор.
– Кто вам нужен, Лили?