Дитя Марса
Шрифт:
Вчетвером устаиваемся на кухне, мы с тестем пьем пиво, Хелен и теща – кофе. Я фанат пива, но приходится составлять компанию Джорджу. Он лет на двадцать-тридцать отстал от жизни, хотя и старается казаться современным. Он многое разузнал о детях Марса – думаю, из «Ридерс дайджеста». – Представляешь, они пролежали в заморозке двадцать миллионов лет. Установленный факт.
– Не факт, а бредовая гипотеза,– парирую я.
Однако тестя не переубедить.
– Скажи на милость, как им удалось построить здания, простоявшие двадцать миллионов лет? Как удалось сконструировать криогенные камеры, не давшие
– Они настоящие виртуозы. Нам до их уровня еще расти и расти.
– Но если они такие умные, почему не изобрели космических кораблей? Почему просто не перебрались на другую звезду, когда грянул ледниковый период?
– А что, в «Ридерс дайджест» этого не объяснили?
– А причем здесь «Ридерс дайджест»?– настораживается тесть.
«А притом, что такие, как ты, читают только его»,– думаю я, но не решаюсь произнести это вслух.
– Допустим, они действительно изобрели корабли,– говорю я. — И что? Миллионы лет назад – и речь о шестидесяти-семидесяти миллионах – Земля не внушала им доверия, а оставшиеся семь планет не годились для жизни, как, впрочем, и сейчас. Единственная альтернатива – звезды. Ближайшие — группа светил Альфа Центавра – находятся на расстоянии 4,3 световых лет. Даже если бы марсианские корабли сумели развить скорость двенадцать процентов от скорости света, перелет растянулся бы на тридцать восемь лет. И еще неизвестно, что они нашли бы в системе Альфы Центавры. Вдруг там нет никаких планет. Допустим, у марсиан имелось достаточно кораблей для глобальной эвакуации на 4,3 световых года, но какой в этом прок, если в месте назначения не окажется пригодной для жизни планеты? Поэтому они приняли единственно разумное решение – спасти детей.
– Но не всех,– вворачивает тесть. – В статье говорится, что дети младше пяти и старше пятнадцати лет погибли вместе с основной массой марсиан.
– Наверное, у них не было выбора. Может, не хватило камер.
– Но почему не спасли младенцев? — недоумевает теща.
– Младенец вряд ли выдержит заморозку.
– А что рассказывает Доун?– сощуривается Джордж.
– Ничего, мы не спрашивали. В Центре предупредили, чтобы мы не затрагивали эту тему. Да и сами дети не горят желанием это обсуждать.
– Как по мне, это очень странно,– цедит Джордж.
– Ничего странного,– вклинивается Хелен. – Представь, что Америка уничтожена, а ты – один из немногих уцелевших. Приятно тебе будет вспоминать о прошлом?
– Поскорее бы с ней познакомиться,– мечтательно произносит Грейс. – Хелен, можно взглянуть на нее хоть одним глазком?
– Конечно, мама.
– Я бы не расслаблялся ни на секунду, очутись в моем доме пришелец,– гнет свое тесть.
Тут я взрываюсь:
– Она ассимилированная американка, а не пришелец!
Хелен тоже вне себя:
– Нет такого понятия «пришелец», папа! Бог населил Землю и Марс единым народом, и большинство церквей согласны с этой доктриной.
– Тогда почему дети Марса чтят не Господа, а Ку?– допытывается тесть.
– Суть одна,– пожимаю я плечами. – Просто марсиане считают богом внегалактическую расу разумных сверхсуществ, засевающих планеты жизнью.
– По-моему, это не одно и то же.
– Ладно, Джордж, пора спать,– объявляет Грейс. – Вы и минуты
Тесть допивает пиво и поднимается из-за стола.
– Ку,– ворчит он,– это вовсе не Бог.
Я тоже сомневаюсь насчет Ку, однако никакие сомнения не отменяют того факта, что люди на Земле и Марсе появились — пусть и с временным интервалом — исключительно благодаря внеземной силе, а Бог это был или Ку – неважно.
Дурные предчувствия тестя развеиваются при виде Доун. Подозреваю, он мечтал о внуках не меньше, чем мы с Хелен о ребенке, и сейчас сражен наповал ее неземной красотой.
Теща, успевшая восхититься внучкой еще накануне вечером, снова не может налюбоваться, когда та входит в кухню.
Восхищение сменяется любовью, стоит Доун запечатлеть на их щеках поцелуй и сказать:
– Привет, бабуля. Привет, деда.
В воскресенье вечером они уезжают – богаче, чем прежде, ведь теперь у них появилась ненаглядная внучка.
Периодически думаю, не свозить ли Доун к своим старикам, но в итоге решаю, что нет: они слишком заняты грядущим Армагеддоном, их не проймешь даже внучкой.
По тривизору сообщают, что последняя партия марсианских детей прибыла в космопорт. Эвакуированные уже благополучно распределены по Центрам. Заявки на усыновление больше не принимаются, поскольку спрос превышает предложение. Иммиграционная служба обращается к Конгрессу с просьбой о дополнительном финансировании. В Вашингтоне трое демонстрантов арестованы за то, что забрасывали лужайку перед Белым Домом внутриматочными спиралями и упаковками презервативов. Теперь на плакатах красуется: «Контроль за рождаемостью – сплошной фарс!»
Мы приглашаем бойфренда Доун к нам на обед. В омуте его глаз тоже мелькают потаенные мысли. Никто из ребят не заикается про Марс, обсуждают исключительно школьные успехи. Возможно, они бы предались воспоминаниям, не будь за столом нас с Хелен. Спрашиваю у Тима, кем он планирует стать. Паренек мешкает с ответом, словно никогда не задумывался об этом.
С наступлением темноты влюбленные идут прогуляться во двор. Из окна кухни я вижу, как они, взявшись за руки, бредут в звездном свете. У живой изгороди, отмеряющей границы нашего участка, парочка останавливается и долго глядит в небо. Наверное, высматривают Марс. Я жду, когда они сольются в поцелуе, однако этого не происходит.
Внезапно они оборачиваются и смотрят на дом. В кухне не горит свет, поэтому меня не видно. Поразительно, но даже с такого расстояния отчетливо видны их глаза. До чего синие!
Синева глаз словно накаляется, пронзает меня во тьме, и я невольно отодвигаюсь от окна, но вдруг понимаю: парочку интересует лишь дом. Я снова припадаю к стеклу, но дети уже отошли от изгороди и направляются к беседке, которую я построил несколько лет назад в попытке облагородить сад. Сквозь решетчатые стены вижу, как они садятся на скамью. Теперь точно поцелуются. Но нет. Наверное, процесс американизации еще не закончился. А может, они оказались не по зубам крохотному демону, таящемуся в туалетах и под партами. Как знать, вдруг на фоне сурового общественного порицания у марсиан возникла генетическая неприязнь к разврату, побороть которую не в силах даже доскональная американизация.