Дива
Шрифт:
Зарубин немного поколебался, выбирая место, куда поехать и на чём себя проверить, выбрал привязку более реальную — лабаз. Если его нет, если там деревня — значит, вчера был именно в этой точке. На всякий случай он оставил затёску и поехал на площадку, всё время отслеживая отпечатки протекторов. Внизу, на сырой земле, их оттиск вообще становился чётким, и ошибиться тут было невозможно. Через полтора километра он нашёл лесной прогал, где они с Костылём оставляли машину, и дальше пошёл пешком. Старая хозяйственная дорога была и здесь: вероятно, каждую весну егеря ездили на колёсном тракторе, чтобы
Старый овраг с перекинутой берёзой возник внезапно, и Зарубин облегчённо вздохнул, хотя замаскированного лабаза ещё не увидел. Вздохнул и сразу ощутил земное притяжение, реальность, а то до последней минуты был не уверен ни в чём и плыл, как в невесомости. Здесь он опасался будоражить себя даже мыслями, вспоминать, где был вчера. Потом, когда он забрался на лабаз и сел, как в королевской ложе, в голову вообще пришла шальная мысль — не уснул ли вчера? Вполне возможно! Было очень тепло, сухо, прилёг, разморило, и во сне ему явилась вдова Дракони с бидоном...
Он не стал воспалять воображение, вернулся обратно на холм и встал там, где стоял вчера. Чтобы не задремать и чего-нибудь не пропустить, вышел из машины и ещё полчаса нарезал круги по холму, осматриваясь и прислушиваясь. Мышкующая лиса покружилась по склону, дятел постучал на старой вырубке, да пара воронов пролетела — весь живой мир. И молоковоз не идёт ни туда, ни сюда, а того быть не может, чтоб в сентябре при таком травостое не было утренней дойки! Однако же колхозные нравы даже и в тайных колхозах оставались прежними: на работу никто не торопился, по крайней мере, молоковоз по дороге за лесом не проползал и доярки не спешили. А на восходе подул ледяной ветерок...
Сначала он сел в машину и включил двигатель, чтобы погреться, однако по привычке всё ещё вертел головой но сторонам. Потом поехал к дороге за перелеском, чтоб посмотреть следы молоковоза, и, едва спустился с бугра в сосновый подрост, как почуял, что это совсем другое место. И перелеска не было — начинался сплошной массив сорного молодняка на все четыре стороны. Хотя дорога существовала! Только по ней в последний раз ездили ещё до дождей и уж никак не на бензовозе — на джипе, да и стада коров не прогоняли уже, поди, лет двадцать. Л вот лоси и кабаны изредка ею пользовались...
И основной приметы — ржавого трактора — на перекрёстке не было.
Всё-таки Зарубин решил посмотреть, что на другом конце этой дороги, проехал, как вчера, ровно полтора километра и увидел поляну, густо засеянную овсом и горохом. А с краю, у леса, виднелся лабаз с крышей, перед которым овсы были поедены и побиты зверем. Однако же летняя дойка здесь когда-то стояла! По краю поля кое-где сохранились колья от загонов, но самое главное — посередине торчал остов сарая из белого кирпича. Бывший ещё вчера целым!
Гадая, когда ему поблазнилось — вчера или сегодня, — Зарубин с оглядкой прибрёл к лабазу и поднялся по барской лестнице с перилами: засидка была сооружена явно для высокого начальства, только телевизора не хватало, а так жить можно и спать есть где. Узкие бойницы застеклены, рамы открываются бесшумно и даже шторки на окнах, чтобы йети не подглядывали. И всё это сделано
Если с него снять маскарадный тряпочный тулуп, обрядить во что-нибудь шерстяное да выпустить в сумерках, когда от земли вьётся туманчик, от снежного человека не отличить...
Было полное ощущение, что только сейчас на поле Зарубин видел не человека, а звероподобное существо, даже нанесло неким мускусным запахом. В уютном лабазе вдруг стало неуютно, хотелось немедленно покинуть это чёртово место, хотя он понимал, что всё это — детские страхи, оставшиеся ещё с тех пор, когда он из окон своей квартиры видел зону и построенных на плацу «зверей». И всё же без суеты он спустился на землю и, подгоняемый неприятным ощущением, не спеша добрёл до своей машины, а это стоило больших трудов! Зарубин понимал: стоит лишь раз поддаться искусительным чувствам, побежать, как начнётся паника сознания, и тогда снежные человеки полезут из всех углов.
Он развернул машину и без оглядки поехал назад, на бугор со столбами, однако ощущение наваждения поплыло за ним облаком и, когда он остановился, окутало холм. И тут Зарубин вспомнил криптозоолога Толстоброва — и впрямь на Пижме словно схлестнулись между собой два пространства. Вроде кругом всё то же, но будто много времени миновало! Столбы электролинии на месте, однако покосились, и уазовский след хоть и есть, но будто старый, прибитый дождями: именно здесь они повернули с Костылём на подкормочную площадку, где пасся королевский медведь.
Навязанный окружением морок постепенно проникал в мозги, и чтобы этого не случилось, сегодня же надо сесть на лабаз, отстрелять бонусного старика, чтобы не увезли трофей в Европу, и загасить парное молоко кровью. Пить горячую медвежью кровь самца его научили нивхи на Дальнем Востоке. Они делали это ритуально и почти регулярно, дабы напитаться мужеством, укрепить сердце, не бояться духов и заодно избавиться от десятка человеческих болезней и немочей...
11
На базу он приехал к обеду, когда сборщики вернулись из леса и взялись за обработку урожая. Резиновый леший окончательно сдулся, однако же ещё сидел под деревом, уронив голову: всеобщий страх перед нечистой силой был исторгнут не только у егерей, но и у всего населения охотничьей базы, и мальчишки теперь пытались накачать куклу автомобильным насосом. Зарубин хотел сразу же лечь спать, однако Костыль попросил дождаться наряда милиции, высланного из райцентра. Надо было ответить на вопросы следователя относительно Боруты со своим подельником и мешка с куклой, а пока пообедать. В трапезную, как здесь называли столовую, он пошёл и за накрытый стол сел, но даже малейших признаков голода не чувствовал.