Диверсант
Шрифт:
— Хорошо, пан полицейский.
— Вот, другое дело. Пошли в избу, осмотреть велено.
— Не прибрано у меня…
— Ничего.
Олеся и полицейский вошли в избу.
Саша лихорадочно раздумывал, что делать. Сигануть в открытое окно? Заметит ведь. А если этот полицейский не один? Вот ведь попал в переплёт!
Саша замер в ожидании какой-то развязки ситуации. Дверей между комнатками не было, лишь ситцевая занавеска. И сквозь щёлочку в ней Александр видел, как по-хозяйски
— Давай-ка, Олеся, налей, встреть гостя, как положено.
Олеся фыркнула, однако нагнулась к люку подпола — видимо, самогон хранился в подвале.
Полицай среагировал мгновенно: он схватил Олесю лапищами за бёдра и задрал на ней платье. Олеся взвизгнула и сделала отчаянную попытку освободиться.
Этого Саша уже стерпеть не смог. В два прыжка он оказался рядом с полицаем и заученным движением свернул ему голову. Раздался хруст шейных позвонков, детина обмяк и завалился на скамье.
Прикрыв ладошкой рот, Олеся смотрела на происходящее широко раскрытыми глазами, в которых плескался нескрываемый ужас.
— Ты что сделал? — наконец произнесла она.
— Гада прищучил!
— Как очнётся, что говорить будем? Ой, мамочки!
— Он уже не очнётся.
— Ты его… убил? — прошептала она.
— Натурально убил.
Саша потирал руку. Рана заныла от физической нагрузки.
— Это же Василий Пасюк, из Борков!
— Был Василий, стал полицай. Туда ему и дорога!
— Он до войны в тюрьме сидел, за разбой.
— Наверное, немцы освободили.
— Ой, что же теперь будет?
Было видно, что Олеся паникует и уже находится на грани истерики. Конечно, не каждый день на глазах человека убивают, хоть он этого и заслужил своей паскудной жизнью.
— Труп я ночью уберу, — спокойно сказал Саша.
— Он до ночи в избе будет? Я боюсь мёртвых, я в избу не войду!
— Живых бояться надо, чего он тебе мёртвый сделает? Ты, когда открывала, других полицаев не видела?
— Вроде нет.
— Вроде! Где твои глаза?
Саша осторожно подвинул край занавески на окне.
Деревня была пустынной — никакого движения. Хорошо, если никто не видел, как Пасюк этот к Олесе зашёл.
— Тихо, не видно никого.
— Зачем его убивать было? — спросила девушка.
— А зачем ты орала? Я же думал, что он тебя изнасиловать хочет.
— Отбилась бы, — как-то неуверенно ответила девушка.
— Теперь поздно об этом говорить.
Олеся ушла в другую комнату.
— Не могу я вместе
Александр в раздумье присел на лавку перед лежащим на полу трупом. «Чёрт, не оставлять же его на кухне. Не ровен час, зайдёт кто-нибудь. Может, в подпол его сбросить? Так ведь трупное окоченение наступит, потом его оттуда не вытащишь».
— У тебя большой мешок есть? — окликнул он Олесю.
— Есть.
— Неси.
Олеся опасливо, сторонкой, по-над стенкой обошла мёртвого полицая и вскоре вернулась с большим мешком.
— Теперь верёвку принеси.
Когда Олеся принесла верёвку, он попросил её выйти, а сам притянул и связал руки и ноги полицейского, сложив его тело вдвое. С превеликим трудом он затолкал труп в мешок, завязал горловину и, перетащив мешок в коридорчик, положил его в тёмный угол. Так он хоть в глаза бросаться не будет. А тяжёл, собака! Ночью этого гада ещё вытаскивать придётся.
Саша оглядел кухню. Ё-моё, кепка полицейского на полу валяется, и винтовка у стола стоит. Не помогла она хозяину.
Саша открыл крышку магазина, и ему на ладонь вывалилось три патрона. Он даже рассмеялся. Негусто немцы полицаев снабжают! Карманы-то у полицая пустые — ощупал, пока в мешок заталкивал.
Винтовку с дробовиком в ручье утопить придётся. Полицейский мог сказать, куда направился, а если ещё его винтовку найдут, не отвертеться будет.
До темноты они сидели как на иголках.
Едва стемнело, Саша взял винтовку полицая, дробовик Олеси и задами направился к ручью. Пройдя подальше вдоль берега, он закинул оружие в воду. А вернувшись домой, сказал Олесе:
— Помогай!
Вдвоём они едва дотащили мешок с трупом до ручья.
— Всё, — обернувшись к Олесе, сиплым от натуги голосом сказал Саша, — иди домой, дальше я сам.
По земле тащить труп в одиночку тяжело, а вот по воде — в самый раз.
Александр столкнул мешок с трупом воду и увидел, что тот до конца не тонет и хоть немного, самую малость, но из воды выглядывает. Тогда он ухватил мешок за горловину и потащил его вниз по течению. Хорошо хоть туфли не надевал. Они и так размокли, а другой обуви у него нет.
Километра через два-три — разве определишь расстояние ночью, в кромешной тьме — он наткнулся на корягу. Под неё мешок и затолкал. Глядишь, сожрут раки, они мертвечину любят.
По ручью же он вернулся в Богдановку. Дно у ручья песчаное, мягкое, ногам даже приятно. А про битые бутылки и другой мусор, о который пораниться можно, здесь даже не слыхали.
Заявившись во двор, он повесил брюки сушиться в сарае. В избу зашёл в рубашке и трусах. Олеся всплеснула руками:
— Где штаны оставил?