Длинный путь
Шрифт:
Они шли.
Макфрис ступал твердо, подняв голову и стараясь не размахивать руками.
Если рюкзак и мешал ему, он не подавал виду. Глаза его были устремлены вперед, а когда им встречались люди, он улыбался своими тонкими губами и махал им. Он не выказывал признаков усталости и не получил пока ни одного предупреждения.
Бейкер шел отдельно от других, скользящей походкой опытного ходока.
Он рассеянно помахивал курткой и иногда начинал насвистывать какую-нибудь мелодию. Гэррети казалось, что он может идти так вечно. Олсон больше не болтал. Похоже, он с трудом сгибал
Скоро ему нужно будет помочиться.
Баркович то появлялся в авангарде, то вдруг оказывался сзади, рядом с Стеббинсом. Он лишился одного из своих трех предупреждений, но получил его снова через пять минут. Гэррети решил, что ему нравится балансировать на грани.
Стеббинс продолжал плестись позади всех. Он ни с кем не разговаривал - то ли устал, то ли просто не хотел. Гэррети все еще казалось, что он выйдет из игры первым. Стеббинс стянул свой зеленый свитер и дожевывал еще один сэндвич с яйцом - по всей видимости, последний. Лицо его напоминало маску. Они шли.
Дорогу пересекала еще одна дорога, и полицейские перекрывали движение, пока они проходили. Каждому участнику полицейские отдавали честь, а Гэррети улыбался и кивал в ответ, и думал, что со стороны они кажутся сумасшедшими.
Машины загудели, и тут на дорогу выбежала женщина. Она выскочила из машины, где, очевидно, поджидала своего сына.
– Перси! Перси!
Это был 31. Он залился краской, махнул ей, и пошел дальше - торопливо опустив голову. Женщина пыталась подбежать к нему, но один из полицейских поймал ее за руку. Потом дорога сделала поворот, и сцена пропала из виду. Они прошли по деревянному мосту через маленький, лениво журчащий ручеек. Гэррети поглядел вниз и успел разглядеть в воде искаженное отражение собственного лица.
Он миновали указатель "Лаймстоун 7 мл." и развевающийся транспарант с надписью "Лаймстоун рад приветствовать участников Длинного пути". Гэррети подсчитал, что меньше чем через милю они побьют рекорд. Потом начались неприятности с парнем по фамилии Кэрли, номер 7.
Он натер мозоли и уже получил первое предупреждение. Гэррети поравнялся с Олсоном и Макфрисом.
– Где он?
– спросил он.
Олсон ткнул пальцем в худого парнишку в джинсах. На его узком лице, на котором он безуспешно пытался отрастить бакенбарды, отражалось ужасное напряжение, и он смотрел на свою правую ногу.
– Предупреждение! Предупреждение 7-му!
Кэрли поспешил вперед, пыхтя не то от страха, не то от удивления.
Гэррети не замечал вокруг ничего - теперь он смотрел только на Кэрли, на его борьбу со смертью. Он сознавал, что через час или через день это будет и его борьба.
Он никогда не видел более завораживающего зрелища. Кэрли медленно терял скорость, и другие получили несколько предупреждений прежде, о том, что нужно спешить вперед. Это значило, что Кэрли близок к своему концу.
– Предупреждение! Третье предупреждение 7-му!
– У меня мозоли!
– хрипло крикнул в ответ Кэрли.
– Вы бы тоже не смогли идти, если бы натерли мозоль!
Он был рядом с Гэррети.
Тем не менее он продолжал идти. Гэррети почувствовал разочарование.
Конечно, это нехорошо и неспортивно, но он хотел увидеть, как кто-нибудь получит пропуск раньше него.
На часах было пять минут двенадцатого. Гэррети предположил, что они уже побили рекорд, если шли со скоростью четыре мили в час. Скоро Лаймстоун. Он видел, как Олсон растирает одно колено, потом другое. Он пощупал собственное колено и удивился тому, насколько оно онемело, но ноги у него еще не болели.
Они миновали грязный поселок, у выезда с которого стоял молочный фургон. Молочник, сидящий на капоте, жизнерадостно помахал им.
– Давай, ребята!
Гэррети внезапно охватила злость. Ему захотелось крикнуть: "Эй, почему бы тебе не поднять свою жирную задницу и не пройтись с нами?" Но молочнику было больше восемнадцати; точнее, ему было за тридцать. Он был старый.
– Эй, держи пять!
– крикнул Олсон, проходя мимо. Кто-то рассмеялся. Фургон скрылся из виду. Появились новые проселки, новые и новые полицейские и толпы людей. Кто-то разбрасывал конфеты. Гэррети почувствовал прилив сил. Это приветствовали его - ведь он из Мэна!
Внезапно Кэрли закричал. Гэррети оглянулся - Кэрли шел согнувшись, обхватив ногу руками. Он шел все медленнее.
И все затем произошло так же медленно, будто примеряясь к его шагу.
Солдаты на броне вездехода медленно подняли карабины. Толпа выдохнула, словно не знала, что сейчас произойдет, и участники Длинного пути тоже выдохнули, и Гэррети с ними, но, конечно, он знал, и они все знали. Все просто - Кэрли предстояло получить пропуск.
Щелкнули затворы. Все отшатнулись, и Кэрли остался один посреди омытой солнцем дороги.
– Это нечестно!
– закричал он.
– Нечестно!
Идущие вошли в тень деревьев. Некоторые из них оглянулись, другие продолжали смотреть вперед. Гэррети оглянулся. Он не мог не смотреть. Толпа зрителей хранила молчание, словно ее просто отключили.
– Это не... Четыре карабина разом выстрелили. Звук был очень громкий. Он долетел до окружающих холмов и отразился от них.
Стриженная голова Кэрли исчезла в вихре крови, мозгов и осколков черепа. То, что от него осталось, шлепнулось на белую линию, как мешок с мукой.
"Еще 99, - подумал Гэррети, - 99 бутылок пива на полке, и если одной из них суждено упасть... О Господи, Господи..."
Стеббинс прошел мимо трупа. Одной ногой он наступил в кровь, и следующий его шаг оставил кровавый след, как фотография в детективном журнале. Стеббинс даже не посмотрел на то, что осталось от Кэрли, и лицо его не изменилось. "Стеббинс, ублюдок, - подумал Гэррети, - это должен был быть ты, ты это знаешь?" Потом он отвернулся: он не хотел, чтобы его вырвало.
Женщина, стоявшая у автобуса "фольксваген", закрыла лицо руками; она всхлипывала, и Гэррети вдруг обнаружил, что видит сквозь платье ее панталоны. Голубые. Как ни странно, он опять почувствовал возбуждение.