Длинный путь

Кинг Стивен

– Какой большой штат, - заметил Баркович откуда-то спереди.

– Как он меня достал, - ни к кому не обращаясь, сказал Макфрис.
– Так хочется его пережить!

Олсон шептал молитву. Гэррети с тревогой посмотрел на него.

– Сколько у него предупреждений?
– спросил Пирсон.

– Ни одного.

– Но вид у него не очень-то добрый.

– Как у нас у всех, - сказал Макфрис. Опять тишина. Гэррети впервые принял, что у него заболели ноги. Не только бедра и колени, но и ступни наступая на них, он чувствовал боль.

Он застегнул куртку и поднял воротник.

– Эй, глядите!
– крикнул Макфрис.

Они все посмотрели налево. Так раскинулось маленькое сельское кладбище, обнесенное каменной оградой. Ангел со сломанным крылом смотрел на них пустыми глазами.

– Наше первое кладбище, - весело сказал Макфрис.
– На твоей стороне, Рэй. Ты теряешь все накопления. Помнишь эту игру?

– Слишком много болтаешь, - неожиданно сказал Олсон.

– А что такого, старина? Дивное место, последний приют, как сказал поэт. Уютная гробница...

– Заткнись!

– Тебе что, не по вкусу мысль о смерти, Олсон?
– осведомился Макфрис.

– Как сказал другой поэт, пугает не смерть, а то, что придется так долго лежать под землей. Ты этого боишься, Чарли? Ничего, не дрейфь! Придет и наш...

– Оставь его в покое, - сказал Бейкер.

– С чего это? Он тут храбрился и уверял, что всех нас с говном съест.

Так что, если он теперь ляжет и помрет, я не собираюсь его отговаривать.

– Если он не помрет, помрешь ты, - сказал Гэррети.

– Да, я помню, - Макфрис опять улыбался, но на этот раз совсем невесело, сейчас Гэррети почти боялся его.
– Это он забыл.

– Я больше не буду так делать, - хрипло сказал Олсон.

– Остряк, - Макфрис повернулся к нему.
– Так ты себя называл? Что ж ты теперь не остришь? Можешь лечь и сдохнуть здесь, это сойдет за шутку!

– Оставь его, - сказал Гэррети.

– Слушай, Рэй...

– Нет, это ты послушай. Хватит с нас одного Барковича. Незачем ему подражать.

– Ладно. Будь по-твоему.

Олсон молчал. Он только поднимал и опускал ноги. Полная темнота наступила в половине седьмого. Карибу, теперь уже в шести милях, слабо мерцал на горизонте. Людей у дороги было мало - все ушли домой ужинать.

Туман призрачными лентами развевался по холмам. Над головой замерцали звезды. Гэррети всегда хорошо разбирался в созвездиях. Он показал Пирсону Кассиопею, но тот только хмыкнул.

Он подумал о Джен и испытал укол вины, вспомнив о девушке, которую поцеловал утром. Он уже не помнил, как выглядела та девушка, но помнил свое возбуждение. Если прикосновение к ее заду так его возбудило, то что было бы, просунь он ей руку между ног? Он почувствовал спазм внизу живота и поморщился.

Джен было шестнадцать. Волосы у нее спускались почти до талии. Грудь у нее была не такая большая, как у той девушки. Ее грудь он хорошо изучил; это занятие сводило его с ума. Он хотел заняться с ней любовью, и она хотела, но он не знал, как ей об этом сказать.

Были парни, которые могли добиться этого от девушек, но ему никогда не хватало воли. Он подумал о том, сколько среди них девственников. Гриббл, который назвал Майора убийцей, - девственник ли он? Наверное, да.

Они вошли в город Карибу. Там собралась большая толпа, приехала машина с журналистами. Прожекторы осветили дорогу ярким белым светом, сделав из нее теплую солнечную лагуну в море тьмы.

Толстый журналист в тройке бегал вдоль дороги, подсовывая микрофон под нос участникам. За ним двое запыхавшихся техников перетаскивали шнур от микрофона.

– Как вы себя чувствуете?

– Отлично. Да, отлично.

– Устали?

– Да, конечно. Но пока чувствую себя отлично.

– Что вы думаете о ваших шансах?

– Ну... Не знаю. У меня еще достаточно сил.

Он спросил быкообразного детину по фамилии Скрамм, что он думает о Длинном пути. Скрамм, ухмыляясь, сказал, что это самая большая херня, какую он когда-нибудь видел. Репортер торопливо кивнул техникам, и один из них тут же метнулся куда-то назад.

Толпа бесновалась, взволнованная присутствием телевидения не меньше, чем самой встречей. Там и сям размахивали портретами Майора на свежевытесанных кольях, с которых еще капала смола. Когда мимо проезжали камеры, люди прыгали еще активней, чтобы их увидели тетя Бетти и дядя Фред.

Они прошли магазинчик, владелец которого выставил на дорогу автомат с прохладительными напитками, украсив его транспарантом:

"Участникам Длинного пути - от Эва!" Рядом стояла полицейская машина, и блюстители порядка терпеливо объясняли Эву - как, без сомнения, делали это каждый год, - что населению запрещено оказывать какую-либо помощь участникам.

– Он тебя спрашивал?
– спросил кто-то Гэррети. Это, конечно же, был Баркович. Гэррети почувствовал, что его усталость растет.

– Кто и что?

– Репортер, балда. Спрашивал, как ты себя чувствуешь?

– Нет, - он молился, чтобы Баркович куда-нибудь исчез вместе с болью в ногах, становящейся нестерпимой.

– А меня спросили, - похвастался Баркович.
– Знаешь, что я им сказал? Нет.

– Сказал, что чувствую себя превосходно, - агрессивно сказал он.
– Что могу идти хоть целый год. И знаешь, что еще?

– Заткнись, а?
– устало попросил Пирсон.

– А тебя кто спрашивает, уродина?
– окрысился Баркович.

– Уйди, - сказал и Макфрис.
– У меня от тебя башка болит. Оскорбленный Баркович чуть отошел и пристал к Колли Паркеру:

– Хочешь знать, что я им...

– Пошел вон, пока я не оторвал тебе нос и не заставил съесть, - рявкнул тот. Баркович ретировался.

– На стенку хочется лезть от этого типа, - пожаловался Пирсон.

– Он бы порадовался, услышав это, - сказал Макфрис.
– Он сказал репортеру, что станцует на могилах нас всех. Это и дает ему силы идти.