Дневник

Паланик Чак

Тогда, в прошлой жизни, через пару дней после Рождества, Мисти позвонила маме. Сидя в доме Уилмотов за запертой дверью, Мисти перебирала бижутерию, подаренную Питером за время свиданий, поддельные самоцветы и фальшивый жемчуг. На автоответчике Мисти выслушала дюжину напуганных маминых сообщений. Когда Мисти наконец собралась и позвонила на их номер в Текумеш-Лэйк, мама молча повесила трубку.

Беда была невелика. Немного всплакнув, Мисти больше никогда не звонила маме.

Опять же, остров Уэйтензи куда больше походил на дом, чем удавалось трейлеру.

Пожарная

сигнализация гостиницы все звенит, и по ту сторону двери кто-то зовет:

— Мисти? Мисти Мария? — стучат. Мужской голос.

А Мисти отзывается — «Да?»

Звон становится громче при открытой двери, потом стихает. Какой-то мужчина говорит:

— Боже, как здесь воняет! — и это Энджел Делапорт, явившийся ее спасти.

Просто на заметку: погода сегодня неистова, тревожна и немного суматошна из-за Энджела, сдирающего с ее лица липкую ленту. Он вынимает из ее руки кисть. Энджел шлепает ее по лицу, по разу на щеку, и говорит:

— Вставайте. У нас мало времени.

Энджел Делапорт так шлепает ее по лицу, как отпускают пощечину девкам на мексиканских каналах. А вся Мисти — кожа да кости.

Гостиничная пожарная сигнализация все звонит и звонит.

Щурясь на солнечный свет из одинокого окошка, Мисти просит. «Стойте». Мисти говорит, мол, он не понимает. Она должна рисовать. Это все, что ей осталось.

Картина перед ней — квадратик неба, исполосованного белым и голубым, все незаконченное, но занимает весь лист бумаги. У стены возле двери выстроены другие картины, развернутые к стене лицевой стороной. У каждой на обороте карандашом проставлен номер. Девяносто восемь. На другой — девяносто девять.

Сигнализация все звонит и звонит.

— Мисти, — говорит Энджел. — Не знаю, что это за экспериментик, но с вас довольно, — он идет к чулану, вынимает халат и сандалии. Возвращается, и втыкает в них ее ноги, продолжая. — Должно уйти около двух минут, пока люди выяснят, что тревога ложная.

Энджел просовывает руку ей под мышки, и тянет Мисти на ноги. Складывает руку в кулак и стучит по гипсу, со словами:

— А это еще к чему?

Мисти спрашивает — зачем он здесь?

— Пилюля, которую вы мне дали, — рассказывает Энджел. — Вызвала у меня худшую мигрень за всю мою жизнь, — набрасывает ей на плечи халат и продолжает. — Я дал ее на анализ химику, — продевая в рукава халата ее натруженные руки, он рассказывает. — Уж не знаю, что у вас за врач, но в этих капсулах — порошок свинца с примесями мышьяка и ртути.

Токсичные компоненты масляных красок: «красный Ван Дейка», ферроцианид; «йодистый алый», ртутный йодид; «снежный белый», карбонат свинца; «кобальтовый фиолетовый», мышьяк — все эти прекрасные составляющие и оттенки, которые так ценят художники, но которые смертоносны. Мечта создать шедевр, которая сворачивает мозги, а потом убивает тебя.

Ее, Мисти Марию Уилмот, отравленную наркоманку, одержимую дьяволом, Карлом Юнгом и Станиславским, рисующую идеальные углы и линии.

Мисти говорит, мол, он не понимает. Мисти говорит — ее дочь, Тэбби. Тэбби погибла.

А

Энджел замирает. Спрашивает, выгнув брови от удивления:

— Как?

Несколько дней назад, или — недель. Мисти не знает. Тэбби утонула.

— Вы уверены? — спрашивает он. — В газетах не писали.

Просто на заметку — Мисти ни в чем не уверена.

Энджел говорит:

— Воняет мочой.

Это катетер. Он выдернулся. За ними тянется след мочи, от мольберта, из комнаты, и по ковру в коридоре. Тянется след мочи и гипс.

— Готов поспорить, — заявляет Энджел. — Что вам и гипс-то на ноге не нужен, — говорит. — Помните кресло на рисунке, который вы мне продали?

Мисти отзывается:

— Ну.

Обхватив ее руками, он тянет Мисти сквозь дверной проем, на лестницу.

— Это кресло было выполнено краснодеревщиком Гершелем Бурке в 1879-м году, — говорит. — И направлено на остров Уэйтензи по заказу семьи Бартонов.

Ее гипс бьется о каждую ступеньку. Ребра болят из-за пальцев Энджела, которые сжимают слишком крепко, вгрызаются, ввинчиваются в ее подмышки, — а Мисти рассказывает ему:

— Один полицейский детектив, — говорит Мисти. — Сказал, что люди из какого-то экологического клуба жгут все дома, в которых Питер оставил надписи.

— Сожгли, — поправляет Энджел. — Мой в том числе. Ни одного не осталось.

Океаническое Объединение Борьбы за Свободу. Сокращенно — ООБЗС.

На руках Энджела остались кожаные шоферские перчатки, он тащит ее по очередному лестничному пролету, со словами:

— Вы же видите, это значит — творится что-то сверхъестественное, верно?

Сначала Энджел Делапорт заявляет, мол, невозможно, что она может так хорошо рисовать. Теперь, значит, какой-то злой дух использует ее, как человека-планшетку для спиритизма. Ее, значит, хватает только на роль демонической чертежной принадлежности.

Мисти говорит:

— Я так и думала.

О, Мисти-то видит, что творится.

Мисти требует:

— Стой, — говорит. — А ты что здесь делаешь?

Почему, с самого начала всего этого, он был ее другом? Что же такое заставляет Энджела Делапорта донимать ее? Пока Питер не испортил его кухню, пока Мисти не сдала ему дом, — они были незнакомы. А теперь он врубает пожарную сигнализацию и тащит ее по лестнице. Ее, с мертвым ребенком и мужем в коме.

Ее плечи изворачиваются. Локти вздергиваются, ударяя его в лицо, шлепая в несуществующие брови. Чтобы он отпустил ее. Чтобы оставил ее в покое. Мисти говорит:

— Хватит уже.

Тут, на лестнице, стихает пожарная сигнализация. Тихо. Звенит еще только в ушах.

Из коридоров каждого этажа слышны голоса. Голос на чердаке сообщает:

— Мисти исчезла. В комнате ее нет.

Доктор Туше.

Прежде, чем спуститься хоть на ступеньку, Мисти машет кулаками на Энджела. Мисти шепчет:

— Скажи мне.

Осев на лестницу, шепчет:

— Какого хуя ты со мной носишься?

21 августа …С половиной