Дни мародёров
Шрифт:
После они с Мэри ещё пару раз встретились в библиотеке и Ремусу показалось, что Мэри специально его ждала. С тех пор их занятия стали постоянными — Ремус помогал Мэри с зельями, она ему — с трансфигурацией.
В общем-то Мэри всегда ему нравилась.
Она была добрая, веселая и какая-то своя. Родная, привычная, как вытертое красное кресло у камина, как багряно-золотой шарф, как запах школьных тостов по утрам. Рядом с ней Ремус не задумывался о том, что он может быть недостаточно взрослый, что на его свитере заплат больше, чем свитера, и что лицо у
«А ведь она и правда ничего», — подумал он, глядя, как Мэри записывает формулу. Волосы, котоые она обычно носила распущенными, сейчас были по-домашнему собраны на макушке и открывали вид на тонкую шею в облаке из золотящихся каштановых волосинок. И глаза у Мэри были большие и карие. Очень красивые глаза.
Почувствовав его взгляд, Мэри быстро глянула на него и улыбнулась. Ремус немного запоздало улыбнулся в ответ.
И ведь такая привязанность, пусть дружеская и теплая, все равно ведь куда лучше, чем эта непонятная одержимость взрослой женщиной, которой совершенно на него наплевать?
Ремус услышал какую-то возню и оглянулся. Джеймс и Лили всё ещё миловались на диване и обнимались так, что непонятно было, где чьи ноги. Но в тот момент, когда Ремус посмотрел на них, Лили выхватила у Сохатого снитч и попыталась сбежать с ним, но Джеймс её перехватил и попытался отнять мячик, а Эванс согнулась, смеясь от щекотки.
...они говорят, а потом Джекилл кладет ладони ей на плечи, сначала просто трогает их, а потом сжимает и притягивает маленькую, хрупкую Валери к себе.
И вот они уже целуются. Сначала просто прижимаются губами, а потом раскрывают рот, он прямо видит, как их языки сплетаются внутри, Джекилл обнимает её, так властно, как будто делал это уже десятки, сотни раз до этого...
Перо хрустнуло у него в руке.
— Она тебе нравится?
Ремус оглянулся. Оказывается, все это время Мэри внимательно за ним наблюдала.
— Кто? — не понял он.
— Лили. Она тебе нравится?
— Нет, — опешил Ремус и тут же поспешил исправиться. — То есть, Лили, конечно классная и все такое, но...
— Тогда Джеймс?
Ремус вытаращился на девушку.
Мэри пожала плечами.
— Просто ты так смотришь на них. Вот я и подумала...
— Да нет, просто это... — Ремус провел рукой по волосам.
...руки Валери скользят по его плечам.
Он встряхнул головой.
— ... притягивает взгляд, вот и всё. Понимаешь?
Мэри хмыкнула, листая книгу.
— Ещё как понимаю, — она быстро взглянула в сторону дивана, воровато тронула взглядом лохматую голову Сохатого.
Какое-то время они занимались молча. Ремус пялился в учебник по защите от Темных сил, но не видел ничего, кроме дворика, занесенного первым снегом.
Похоже он и правда становится одержимым.
— Но тебе кто-то нравится? — снова заговорила Мэри, наклонившись к нему. Ремус настороженно поднял взгляд. — Ты не бойся, я никому не скажу.
— Я и не боюсь, — проворчал Ремус, жалея, что вообще
— Она учится на нашем курсе? — Макдональд не отставала. — Как её зовут?
Забавно было бы сказать правду и посмотреть на её реакцию. Имя Валери так и крутилось у Ремуса на языке.
По правде говоря, оно крутилось там всегда.
Он вздохнул и уже хотел было соврать, придумав какое-нибудь имя, но тут случилось нечто совершенно непредвиденное — Мэри вдруг порывисто наклонилась к нему и поцеловала.
Это было так неожиданно, что Ремус совершенно растерялся. И хуже того, больное сознание шепнуло «Валери» и всё внутри сладко заныло...
Он поспешно отлепился.
Мэри уставилась на него, а он — на неё.
— Ох, Ремус, я... — она резко отодвинулась.
— Слушай, я не... всё в...
— Мерлин, как же глупо! — Мэри закрыла лицо руками и Ремус перепугался.
— Да нет, не глупо! Мне понравилось, правда...
— Я ужасный человек, — теперь она уже плакала. — Прости меня, Ремус, — она вытерла нос рукавом и Ремус тут же полез за платком. — Мне не следовало... это ужасно глупо и подло...— и она с такой острой тоской посмотрела на Джеймса, который в этот момент открыл для Лили портретный проем, что даже Ремусу стало больно.
— Брось, это ерунда, — Ремус ласково погладил её по руке, а уже в следующий миг Мэри проливала слезы у него на плече.
— Я х-хотела, чтобы он рев-ревновал! — причитала она. — А ему нап-плевать! А т-ты... ты такой д-добрый, а я...я ужасная, ужасная... теперь и ты со мной разговаривать не будешь, да? Не будешь ведь?
— Может быть и не буду, если ты все время будешь реветь. Всё хорошо, Эм, честное слово, — говорил Ремус, гладя её по спине, а сам про себя думал: вот тебе и привязанность, Люпин. И Валери, и Мэри ты нужен исключительно в качестве носового платка. Ну что же... бывает и хуже.
В одиннадцать Мэри, проикавшись и прорыдавшись, отправилась спать, а Ремус натянул мантию, прицепил значок и отправился на ночной обход школы. Живоглот, мурлыкнув, спрыгнул с кресла и потрусил следом. Когда Ремус пошел к выходу, кот тоже подбежал к портрету и величественно взмахнул хвостом. Ремус вежливо придержал для него портретный проем и уже потом вышел сам.
По коридору они шли вместе. Пока Ремус рассылал по комнатам надутых третьекурсников и выгонял из темных уголков парочки, котенок охотился на мышей.
В целом Ремусу нравилось быть старостой, но такие вот дежурства он просто ненавидел — многие ученики, особенно старшекурсники, не воспринимали его всерьез, когда он делал им замечания. Особо злостных нарушителей (Уоррингтон и Розье обкурились тентакулы и приставали к младшекурсникам в коридоре), приходилось записывать на специальный пергамент, который каждое утро отправлялся к Дамблдору. Это было не очень приятно, но уж лучше так, чем потом выслушивать, что какой-нибудь Эйвери поиздевался над каким-нибудь ребенком в каком-нибудь туалете.