Дни прощаний
Шрифт:
– Это совершенно несправедливо.
Я говорю громче:
– Как-то раз – не помню, чем мы занимались, может быть, собирались в кино, – мы с Эли разговаривали в машине. Не помню точно, как мы переключились на эту тему, но заговорили о Боге. И так как я знаю, что вы атеисты, я удивился словам Эли: «Что если существует Бог, куда больший и могущественный, чем что-либо еще, и он создает вселенные, наподобие кораблей в бутылках, и неважно, насколько далеко ты сможешь дотянуться или посмотреть, но ты не сможешь потрогать или увидеть то, что снаружи бутылки. И ты не знаешь, что Бог
– Что ж, он допускал возможность существования бога. Что не обязательно делало его верующим. Это сделало бы его агностиком. – У Пирса уязвленное и раздраженное выражение лица. Судя по опыту раскрытия новой информации Нане Бетси, я, скорее всего, могу понять, о чем он думает. У Мелиссы похожее выражение.
– Карвер имеет в виду, если я его правильно понимаю, что Эли не всегда разделял наши убеждения и создал свои. Этого я о нем не знала. Как, очевидно, и ты.
– Хотел бы я, чтобы он с нами об этом побеседовал, – говорит Пирс.
– Хотела бы я, чтобы у нас была для этого благоприятная атмосфера, – отвечает Мелисса.
Пирс трясет головой.
– Не думаю, что в этом кто-то виноват, – замечаю я. – Кое-что Эли всегда держал в себе. Ну, или мог поделиться только с одним-двумя людьми…
– Мы с Эли даже никогда и не говорили о Боге, – включается Джесмин. – Но он любил поразмышлять о неизвестном. Мы встречались где-то две недели, когда он повел меня в Сентенниал-парк. Я оказалась там впервые. Мы сидели, держались за руки и смотрели на небо… Простите, надеюсь, я не заставляю вас ощущать неловкость, говоря о проявлении чувств?
Пирс и Мелисса отрицательно качают головами. Я смотрю вперед. По большей части мне неуютно не из-за проявлений чувств (с чего мне будет неловко?) – мне не по себе из-за отсутствия чего-то особенного, когда мы с Джесмин сидели в парке, глядя на мерцание городских огней, похожих на созвездия из людских звезд. Мне чуть больно осознавать, сколько магии, к которой я не имею никакого отношения, случилось в мире между близкими мне людьми.
Она продолжает:
– В общем, Эли в какой-то момент спросил меня: «Если бы ты могла узнать имя каждого человека, который тебя когда-либо любил, ты бы этого захотела?».
Мы ждем, но Джесмин больше ничего не говорит.
– И?.. – спрашивает Мелисса.
Джесмин задумчиво улыбается.
– Я сказала, что не знаю. Я и сейчас не знаю. Узнать, что человек, который, как ты думал, тебя любит, на самом деле тебя никогда не любил – это последнее, что я хотела бы узнать.
– А как он ответил на этот вопрос? – спрашивает Пирс.
– Он не ответил. Я пообещала себе, что когда-нибудь вытяну из него ответ.
Не представляю, как я провел бы этот день без Джесмин. Но каждый раз, когда она вспоминает Эли, я чувствую себя так, словно правая половина моего сердца привязана к бамперу пикапа. И каждый раз, когда Пирс с Мелиссой говорят о сыне, я чувствую, что к другому пикапу привязана левая. И они тянут
И конечно, когда все молчат, я думаю о двух других грузовиках. О восемнадцатиколесном грузовике прокурора, едущем ко мне, и трейлере, который заполнил собой поле зрения Эли в его последние секунды жизни на земле.
Джесмин незаметно кладет руку рядом с моей. Я замечаю ее взгляд. Когда Мелисса и Пирс оба смотрят вперед, она дотягивается мизинцем до моего и дважды по нему стукает. Эй, ты в порядке?
Я дважды отстукиваю обратно. Нет. Не совсем. Но я притворюсь, что в порядке, пока видимость не рассыплется и я не окажусь перед вами совершенно голый.
Формально мы с Харой не расстались. Мы договорились, что будем на связи после переезда ее семьи в Чикаго, но надо смотреть правде в глаза. Нам по шестнадцать. Мы не будем вместе проводить выходные. Так что да, мы практически расстались в ту же минуту, как грузовик с их вещами исчез из поля зрения.
И мне одиноко до такой степени, что даже не хочется писать никому из Соусной Команды, чтобы провести время вместе, потому что очень страшно получить отказ. Джорджия куда-то ушла со своим парнем. Родители на каком-то собрании у отца на работе. Я сижу в своей комнате и пытаюсь что-нибудь написать, но ни черта не получается.
Звонок в дверь. Это Эли.
– Приятель, ну и видок у тебя. Как у задницы. – Он входит, не дождавшись моего приглашения.
– Задницы твоей мамки, – бормочу я.
– Ты выглядишь куда хуже подтянутой маминой задницы. Ну так что? Как дела?
– Она недавно уехала. Хреново.
– Легко догадаться. – Ухмыляясь, он достает три DVD от «Netflix» из кармана толстовки и размахивает ими, будто у него выигрышная комбинация в покере.
– Что на них?
– Жуткие французские ужастики. Заживо освежеванные люди и все такое. Подбодрить тебя.
– Класс.
– Ага.
– Но мы ни за что не будем смотреть их здесь. Если родители или Джорджия вернутся домой, нам крышка.
– Я и не собирался. Я пришел тебя забрать, поскольку понял, что твоя чувствительная поэтическая душа и задница будут слишком разбиты, чтобы водить.
Я впервые за день улыбаюсь и показываю Эли средний палец.
Он ухмыляется, засовывает диски обратно в карман толстовки и показывает мне оба средних пальца.
– Только куртку захвачу, – говорю я.
– И пять баксов прихвати, моей «Roma’s» ты не получишь.
– Ты никогда не думал, что даже пять баксов за «Roma’s» – это грабеж?
– Конечно нет, чел. Насколько дерьмовой может быть пицца?
– Лаборатория «Roma’s» работает над ответом на этот вопрос.
Эли широко разводит руки.
– Эй, ты чего это говоришь такое про «Roma’s», э? В моей семье эту пиццу едят многие поколения, э? – Пальцами он изображает типичный итальянский поцелуй.
– Ну ты и лошара.
– Ты любишь этого лошару. Ладно, меньше болтай. Хватай куртку побыстрей! Гоним за пиццей в «Roma’s». И смотрим французскую порнуху с пытками.