Дни прощаний
Шрифт:
Особенно это давит во время обеда. Мы всегда обедали вместе. Я сижу в жужжащей, пульсирующей столовой, надеясь, что она меня увидит. Надеясь, что мой несчастный вид может притянуть ее ко мне. Но ее нигде нет. Наверное, она обедает в классе музыки. Она говорила, что так делали ее подруга Кэрри и остальные музыкальные ботаники.
В общем, я сижу один и предаюсь мечтам, представляя, что она сидит там, такая же потерянная, как и я. В лучшем случае могу предположить, что у нее легчайший намек на грусть и кто-то
По крайней мере есть кто-то, кто спросит. От меня же все держатся подальше. Видимо, я перешел какую-то грань и выгляжу слишком одиноким. Люди тебе сочувствует, но боятся, что у них нет ничего, чем можно заполнить гулкую пустоту внутри тебя. Так зачем пытаться?
Единственный человек, который смотрит в мою сторону, – это Адейр. Она проходит мимо с четырьмя своими друзьями и бросает на меня злобный «так тебе и надо» взгляд. Мое одиночество для нее нектар. Не переживай, Адейр, призрак Эли мстит мне за попытки быть с его девушкой.
Так все и продолжается. Я начинаю подумывать, что, может, тюрьма – это не так уж и плохо. Вторник. Среда. Четверг. Пятница. Единственное отличие от субботы и воскресенья – то, что в эти два дня никто не видит моего одиночества. И затем все повторяется. Понедельник. Вторник. Среда… Я редко вижу Джесмин, и когда вижу, ей удается не смотреть на меня даже случайно.
Родители чувствуют мое одиночество. Я, наверное, его излучаю. Отец берет меня с собой в «Parnassus Books» и говорит, что я могу выбрать любую книгу, какую только захочу. Но у меня нет настроения и для этого.
В четверг полиция возвращает мне телефон и ноутбук. Их оставляют в офисе мистера Кранца. Я включаю телефон так быстро, как только получается. Может, Джесмин мне написала, пока у меня его не было?
Ничего.
Я обдумываю возможность написать ей. Позвонить. Оставить сообщение. Что-нибудь. Но затем вспоминаю ее лицо, когда она сказал, чтобы я этого не делал.
Я жду не дождусь нашей встречи с доктором Мендесом в эту пятницу. Он теперь почти все, что у меня осталось. И если бы мы ему не платили, у меня не было бы и его.
Глава 38
В это время я бы уже слушал игру Джесмин. В более светлые времена. Это смешно (и под «смешно» я подразумеваю «чрезвычайно грустно») – говорить так о времени, когда только что погибли трое лучших друзей, их близкие тебя ненавидят, а впереди маячит перспектива тюремного заключения.
Из моей спальни, в которой я сижу, пытаясь прочесть «Бойню номер пять» по литературе, слышно, как мама отвечает по телефону.
Формальный тон ее голоса заставляет меня навострить уши, и я пытаюсь подслушать.
– Хорошо… в пять? Какой канал? Хорошо. И…поняла. Позвонить вам после? Хорошо. Я скажу ему. Большое вам спасибо.
Мама бежит по коридору к кабинету отца, и он перестает играть на своей акустической гитаре.
Прошу, не приходите сюда вместе. Пожалуйста.
Я слышу, как они оба направляются к моей комнате. Определенно, в какой-то момент мои перетрудившиеся адреналиновые железы просто взорвутся
– Карвер, – зовет отец, стуча в дверь. Мама рядом с ним. И они не улыбаются.
Я поворачиваюсь, но ничего не говорю.
– Нам только что позвонил мистер Кранц. Он сказал, что в течение часа окружной прокурор соберет пресс-конференцию по поводу твоего дела. Он думает, что они объявят о каком-то решении.
– Хорошо, – выдавливаю я. Кровь в моем теле гудит, превращая каждую мышцу в кашу.
– Собираемся в гостиной через час? – спрашивает мама.
– Хорошо. – Я чувствую себя так, словно по моим внутренностям медленно проезжает тяжелый каток.
Родители уходят, а я устраиваюсь поудобнее, ведь, скорее всего, придется провести один из самых долгих часов в моей жизни. Я очень хочу написать Джесмин, но даже не знаю, что сказал бы. Для начала я бы извинился. Как только этот барьер будет пройден, и если она захочет услышать больше, все что мне нужно будет сказать, это: Где-то у кого-то есть ответ на вопрос, будет ли разрушена жизнь Карвера Бриггса. (Корректировка: еще сильнее разрушена). И я должен подождать час, чтобы его узнать.
Проходит час. Я сижу в гостиной, родители – по обе стороны от меня.
– Итак, Кимберли, – начинает ведущий. – Как я понимаю, мы в прямом эфире у здания суда округа Дейвидсон, где окружной прокурор Карен Уокер собирается сделать заявление?
– Все верно, Питер. Они собираются заявить о том, какие действия планируют предпринять в отношении автокатастрофы, унесшей жизни трех подростков первого августа. Некоторые наши зрители вспомнят, что несчастный случай был связан с отправкой сообщения.
Мама вся дрожит рядом со мной. Я прерывисто вздыхаю. Такое ощущение, что мои легкие полны жидкого цемента. Пульс стучит в висках, а у основания черепа нарастает головная боль.
Камера переключается на пустой подиум с несколькими микрофонами. Окружной прокурор подходит к нему.
– Спасибо всем за то, что пришли сегодня. Автокатастрофу, унесшую жизни Тергуда Эдвардса, Блейка Ллойда и Элиаса Бауэра, нельзя назвать ничем кроме как трагедией. И все же остается вопрос, было ли совершено преступление. В течение почти трех месяцев наш офис вместе с полицейским департаментом Нэшвилла и бюро расследований Теннесси тщательно изучали этот вопрос. Мы пришли к выводу, что…
Мое поле зрение сузилось в лазерную точку.
– …этот трагический инцидент…
Я размышляю о том, что буду делать, когда они это скажут. Когда они скажут, что мне конец. Интересно, буду ли я плакать. Или кричать. Случится ли паническая атака. Или я просто вырублюсь.
– …не был результатом преступного поведения, и наш офис не будет предъявлять обвинения против четвертого выжившего несовершеннолетнего подростка, связанного…
Мама разражается рыданиями. Отец выдыхает и в слезах закрывает лицо ладонями. Я сижу молча и абсолютно неподвижно. Я не уверен, что расслышал правильно то, что сказали. Так бывает, когда полусонный смотришь телевизор и приходится обдумывать каждое предложение, чтобы убедиться, что это не приснилось.