Дни прощаний
Шрифт:
Я справляюсь с кашлем. И опять судья Эдвардс убегает вперед, а я волочусь позади. Каждый вдох обжигает легкие. Все защитные оболочки, сформированные мной – каждая баррикада, которую я поставил, – разрушаются и плавятся, оставляя меня обнаженным. Эмоции, которые я пытался похоронить, начинают выплескиваться. Он знал, что это произойдет.
Мне трудно поднимать ноги над землей, я запинаюсь о маленькую трещину на дороге и падаю, обдирая кожу на коленях и ладонях. Я лежу, оглушенный неожиданным ударом, унесшим последние остатки моих сил, глаза наполняются слезами.
Я пытаюсь подняться
– Ты ушибся? – спрашивает он тоном, дающим понять, что, по большему счету, ему интересно только, достаточно ли я здоров, чтобы продолжать меня ломать.
Я молча мотаю головой и встаю на подкашивающихся ногах. Воздух холоден и пронзителен для моих недавно раскрытых нервных окончаний. Внезапно на меня обрушивается приступ тошноты. Я делаю пару шагов к краю тропы и там выплескиваю вчерашний ужин на землю. Он проходит через мой нос, и весь мир начинает пахнуть рвотой.
Ну что, доктор Мендес, в плане скромности у меня все отлично. И что может быть честнее, чем рвота перед кем-либо. Да, и я уверен, что слушаю больше, чем говорю.
Когда я поворачиваюсь к судье Эдвардсу, он протягивает мне бутылку воды.
– Пей, – приказывает он, но голос звучит немного сочувственно. Я пью, прополоскав рот водой, и отдаю ему бутылку.
– Ладно, – говорю я, чувствуя окончательную покорность в своем собственном голосе. – Вперед.
Может, я забегаюсь до смерти. На самом деле, рассматривая густой запутанный лес по обеим сторонам, нельзя полностью отбросить возможность того, что он привел меня сюда, так или иначе собираясь убить. Присоединение к Соусной Команде сейчас сделало бы мою жизнь лучше.
– Думаю, этого хватит. – Он поворачивается и шагает в обратном направлении. Я жду, что он снова побежит, но нет.
Прихрамывая, я плетусь за ним, подавляя боль и тошноту.
Занимается рассвет – светящаяся розово-оранжевая шелковая ленточка над черными рядами деревьев, – но на дороге все еще темно и холодно, а мы такие же немые, как друг и сын, чью память мы пришли почтить.
– Возьми в машине полотенце, – говорит судья Эдвардс. – И одежду для церкви.
Я беру полотенце, которое он заставил меня положить на сиденье его машины, беру костюм, который висит в моей машине, туфли к костюму и хромаю за ним в дом, все еще хрипя.
Из домов членов Соусной Команды в доме Марса мы были реже всего. Марс и Эли окапывались у меня, потому что могли строить глазки Джорджии. Мы все любили дом Блейка из-за Наны Бетси. А у Эли был лучший набор видеоигр, и к тому же всегда был шанс, что появится Адейр с толпой гибких подруг-танцовщиц. В доме Марса что-то заставляло нас нервничать. Он был каким-то антисептическим, холодным, брутальным и рациональным. Блейк тут не упражнялся в испускании газов, даже если мы были только вчетвером. Он дожидался, пока не уйдет и не сядет в машину, и только тогда пукал. «В таких местах не пердят», – однажды объяснил он (в противовес общественным магазинам и фойе нашей школы). Когда мы были у Марса, то сидели в оазисе бардака его спальни.
Я стою у лестничной площадки, пока судья Эдвардс поднимается наверх, и боюсь что-то делать без прямого на это приказа. Слышу, как он в чем-то роется.
– Наверх, – зовет он. – Ванная комната в коридоре.
Я плетусь по лестнице.
Судья Эдвардс указывает туда, где он аккуратно положил вещи.
– Перекись водорода. Бинты. Полотенца. Душ. Обработай раны и прими пристойный вид для церкви.
Я киваю, а когда он уходит, вешаю костюм на крючок позади двери и раздеваюсь. Голышом в доме Марса я чувствую себя особенно уязвимым, поскольку раньше бы никогда и не помечтал принять душ в его доме. В глубине души шевелится мысль, а не планирует ли судья Эдвард ворваться внутрь посреди процесса, вытащить меня из душа и выкинуть на улицу, мокрого и обнаженного. «Теперь ты понимаешь, насколько беззащитным я себя чувствовал, когда ты убил моего сына», – сказал бы он.
Потом на меня льется горячая вода, смягчающая боль в конечностях, смывающая запах рвоты из носа и кровь с колен и ладоней. Интересно, может он вместо этого резко выключит горячую воду, оставляя меня танцевать в приступе дрожи под ледяной струей? «Теперь ты знаешь, что я почувствовал, когда ты неожиданно забрал у меня моего сына», – сказал бы он. Но я заканчиваю и вытираюсь. Смазываю щиплющей перекисью водорода раны и перевязываю их. Потом надеваю костюм, галстук, ботинки и спускаюсь вниз, уже не чувствуя себя настолько уязвимым. Судья Эдвардс ждет меня. Он тоже принял душ и надел безупречный черно-серый костюм-тройку с блестящей рубашкой облачно-белого цвета и кроваво-красным галстуком.
Он указывает на обеденный стол. Там миска, ложка, пакет молока и коробка хлопьев.
– Ешь.
У меня в желудке абсолютная пустота, и все же я почему-то не голоден. Тем не менее я присаживаюсь, насыпаю хлопья в миску и ем.
Кабинет судьи Эдвардса рядом с обеденным залом. Я слышу, как он заходит внутрь и садится, а потом как ручка царапает бумагу. Атмосфера болезненно-напряженная.
Расскажи ему, какой я на самом деле, шепчет мне Марс в бессловесной тишине. Я так и не рассказал.
Я не могу, шепчу я, я боюсь.
Чего?
Его. А ты не боялся?
Ну да. Но если бы я был на твоем месте, я бы рассказал. Что еще он может тебе сделать?
Не знаю.
Скажет тебе, что ты меня убил?
Возможно.
Что насчет Билли? Хиро? Джимини?
Ты говоришь как доктор Мендес.
Он говорит умные вещи.
– Пора, – говорит судья Эдвардс, выходя из кабинета с пачкой бумаг в руке.
Я поднимаю миску и хочу отнести ее на кухню.
– Тергуд всегда оставлял свою миску на столе.
Я останавливаюсь, поворачиваюсь и ставлю миску обратно на стол.
– И это сводило меня с ума.
Я опять беру миску.
Он раздраженно машет рукой.
– Оставь. Пошли.
Когда мы выходим, я замечаю, как судья Эдвард оглядывается на одиноко стоящую на столе пустую миску.