Дни

Лавгроув Джеймс

Она уже начала думать, что напрасно послушалась таксиста и приобрела у него перцовую жидкость. Пока, судя по всему увиденному, «Дни» вовсе не выглядели опасным местом. Напротив, Линда чувствовала себя здесь безопаснее и уютнее, чем где бы то ни было.

Если и есть ложка дегтя в бочке меда, то совсем крошечная, хотя и ощутимая: это ее муж.

И не то чтобы он сказал за последний час что-то такое, что ее раздосадовало. Дело скорее в том, что он не сказал совсем ничего– несмотря на ее старательные попытки завязать с ним беседу. Она

спрашивала, какого он мнения о всяких полочках, о подставке для специй, о рамочке для фотографий из черепахового панциря – словом, о вещах, имеющих отношение к дому, к жилому пространству, которое он с ней делит, о вещах, которыми он должен был бы интересоваться, – и что же она слышала в ответ? В лучшем случае – односложное бормотанье, в худшем – какое-то мычанье. Он плелся за ней из одного отдела в другой, как старый, сбивший лапы пес на поводке. От теплившегося в нем час назад энтузиазма не осталось и следа, тогда как она, Линда, по-прежнему была бодра и полна энергии. Вот доказательство (словно оно ей требовалось), что мужчины начисто лишены страсти к покупкам.

Наконец Линда, почувствовав, что больше не в силах выносить гнетуще-молчаливого присутствия Гордона, резко останавливается перед входом в отдел «Осветительные приборы». Щурясь от яркого света нескольких тысяч ламп, она едва различает продавцов в темных очках, которые расхаживают по торговому залу туда-сюда, подходя к товарам, заменяя перегоревшие лампочки новыми из патронташей, висящих у них на ремнях поперек груди. Окруженные венчиками сияния, продавцы кажутся какими-то потусторонними, ангельскими существами.

Линда поворачивается к мужу.

– Послушай, Гордон, а что, если нам на некоторое время разбежаться в разные стороны?

Вопрос застает его врасплох.

– Так будет лучше, – продолжает Линда. – В конце концов, ты же не хочешь таскаться за мной по пятам целый день. Наверное, есть отделы, которые ты бы хотел изучить сам.

– Да нет, мне и с тобой хорошо.

– Когда ты врешь, твой голос звучит на октаву выше – тебе известно об этом, Гордон?

– Неправда, – вяло протестует Гордон.

– Ладно, уж я-то знаю, что тебе не терпится побродить в одиночестве. Сейчас десять двадцать. Давай встретимся без четверти час, здесь же. – За это время она как раз успеет купить галстук, который присмотрела для него по каталогу, – а за обедом вручит Гордону в подарок.

Гордон, с огромной, явно утрированной неохотой, сдается.

– Хорошо. Но у кого тогда останется наша карточка?

– Конечно у меня.

– Почему «конечно»?

Линде кажется, что, он, наверное, дразнит ее, но он ее отнюдь не дразнит. Глаза за очками – узкие и серьезные.

– Гордон, мне неприятно думать, что ты не доверяешь мне наше «серебро».

– Я тебе доверяю, – возражает он с излишней поспешностью.

– Но все равно считаешь, что будет разумнее, если карточка будет не у меня, а у тебя.

– Я этого не говорил.

– Но подразумевал.

– Извини, если это так прозвучало. Я имел в виду совсем другое: раз счет у нас один на двоих, то каждую покупку, сделанную при помощи нашей карточки, мы должны согласовывать друг

с другом. Ты так не считаешь?

– А как насчет того, что муж и жена – одна сатана?

– Ну ладно, это же просто метафора.

– Не знаю, как ты, Гордон, но лично я, принося брачные обеты, воспринимала каждое их слово буквально.

– Ты поступаешь неразумно, Линда.

– А ты – несправедливо. Эта карточка – в одинаковой степени и моя, и твоя. – Она размахивает «серебром» у него перед носом. – Ни один из нас в одиночку не смог бы ее получить. А вместе мы смогли. Сама эта карточка свидетельствует о том, что вместе мы – нечто большее, чем сумма «я» и «ты», взятых по отдельности. Она показывает, чего могут добиться двое, если объединят свои доходы и будут действовать заодно.

– При этом основной источник этих доходов – мое жалованье.

– Я же не только о деньгах говорю, я говорю о тех жертвах, на которые мы вместепошли, о тех лишениях, которые вместетерпели. Да и я, как-никак, внесла свою лепту. Я и дом в порядке содержала, и на покупках экономила как только можно, и планы сбережения денег придумывала один за другим, не говоря уж о парикмахерском приработке. Так что, знаешь, я по меньшей мере твой равноправный партнер по обладанию счетом в «Днях».

– Ну, давай сейчас в это не будем вдаваться, – отвечает Гордон. – Я о другом сейчас забочусь, Линда: нам нельзя влезать в долги, которых потом не сможем выплатить. Я же каждый день вижу в банке людей, вляпавшихся в кучу неприятностей с кредитными карточками или счетами в «Днях».

– Но они же обращаются к тебе за помощью, которую ты – в виде ссуды – им предоставляешь и с которой, разумеется, банк имеет свои проценты. – Линда саркастически улыбается. – Или я ошибаюсь, Гордон? Может, банки уже начали давать деньги за просто так?

– Уж лучше задолжать солидному банку, чем какому-нибудь сомнительному типу, готовому переломать тебе ноги, если не вернешь ему долга, – невозмутимо отвечает Гордон. – Но это не имеет отношения к тому, о чем я сейчас говорю. А говорю я сейчас вот о чем: у людей не возникало бы соблазна занимать деньги, если бы заем не казался им приемлемой – да нет, предпочтительной– альтернативой тому, чтобы попросту обойтись без вещей, которых не можешь себе позволить. Для того, чтобы сказать себе «нет» и подождать, требуется сила воли, – куда легче сказать «да» и заполучить желаемое сразу. Вот это-то отсутствие силы воли у всех нас и эксплуатируется снова и снова.

– Мы «обходились»целых пять лет, – чеканит слова Линда. – Мы заработалиправо на «серебро».

– Но давай будем осторожны, хорошо? Это все, что мне хотелось сказать. Давай не будем сходить с ума.

– Да разве я уже сошла с ума, Гордон? А? Я пока что не купила в этом магазине ни одной вещи. Я глядела по сторонам, видела десятки вещей, которые мне хотелось бы иметь, которые отлично смотрелись бы у нас дома, но разве я хоть что-нибудь купила? Ничего. Ни-че-гошеньки.