Дочь генерала
Шрифт:
— Попытаюсь. Но если вдруг выйдет наоборот — браслеты он защелкнет на мне, — будешь меня навещать?
— Не буду. Мне в Гиллем надо ехать. Но я напишу.
— И на том спасибо. Да, скажи еще охране у входа, чтобы фэбээровцев пока не пускали сюда.
— Будет сделано. Желаю удачи. — Кэл Сивер похлопал меня по плечу и ушел.
Я вернулся к Кенту и сел на диван.
— Надо уточнить кое-какие вещи до того, как сюда приедут фэбээровцы, — сказал я.
— Как я понимаю, ваш свидетель по делу о торговле
— Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь.
— Ну и как наше дело?
— Пока неопределенно. Время бежит, ФБР собирает силы, а у меня только один подозреваемый.
— И кто же это?
Я встал, скинул пиджак — на мне была сбруя с девятимиллиметровым «глоком». Кент последовал моему примеру — такая же сбруя с особым полицейским пистолетом 38-го калибра. Покончив с игрой «я тебе, ты мне», мы сели, расстегнули вороты рубашек.
— Кто же все-таки это? — снова спросил он.
— Об этом мне и хотелось поговорить с вами. Но подождем Синтию.
— Хорошо.
Я оглядел ангар. Уходили последние криминалисты, и только Грейс торчала перед компьютером. Синтии не было. При всем моем недовольстве ею, последние часы она заслуживает того, чтобы присутствовать при окончании дела — независимо от того, каким оно будет. Карл, я знал, присутствовать не пожелает — не столько из-за естественного стремления не подставляться в случае чего, сколько из уважения ко мне и к моей работе. Он никогда не опускался до того, чтобы пользоваться плодами трудов своих подчиненных, зато и промахов не прощал, особенно чужих.
— Я рад, что все кончилось, — сказал Кент.
— Мы все рады.
— Зачем вам нужно было знакомить меня с Джоном Кемпбеллом?
— Я подумал, что вы чем-нибудь его утешите.
Кент ничего не сказал.
Тут я случайно заметил, что холодильник «на кухне» Энн Кемпбелл подключен к удлинителю. Пройдя сквозь невидимые стены, я подошел к холодильнику, открыл дверцу. Так и есть: полки набиты пивом и соками. Я взял три банки «Курса», вернулся в «кабинет» и дал одну банку Кенту.
Мы вскрыли банки и стали потягивать пиво.
— Значит, отошли от дела?
— Мне дали отсрочку на несколько часов.
— Повезло. В УРП платят сверхурочные?
— Платят. После первых суток — двойная плата, за воскресенья — тройная.
Кент улыбнулся и доверительно сообщил:
— Сегодня у меня куча дел.
— Это не отнимет много времени.
Он пожал плечами и допил пиво. Я дал ему еще банку.
— Я не знал, что Кемпбеллы собираются улететь тем же самолетом.
— Да, я тоже удивился. Но это красивый ход с их стороны.
— Кемпбелл кончился, жаль. А мог бы стать очередным вице-президентом. Даже президентом — когда-нибудь. Народ готов отдать голоса за военного.
— Я плохо разбираюсь в политике...
Я
— Что они делают? — спросил Кент.
— Пытаются определить, кто это сделал.
— А где же фэбээровцы?
— Очевидно, за дверью. Ждут, когда выйдет мое время.
— Не люблю работать с ФБР. Не понимают они нас.
— Не понимают, это верно. Правда, никто из них не спал с погибшей.
Отворилась дверь, и появилась Синтия. Она вошла в «кабинет», поздоровалась с Кентом. Я достал ей из холодильника кока-колу и еще одну банку пива Кенту. Тот начинал нервничать.
— Все это очень грустно, — сказала Синтия. — Такая молодая... Я так переживала за ее родителей и брата.
Кент молчал.
— Билл, мы с Синтией раскопали кое-какие вещи, которые нас беспокоят. Может быть, вы поможете нам объяснить их.
Кент отпил пиво.
— Прежде всего это письмо, — сказала Синтия, доставая из сумки листок бумаги, и подала его Кенту.
Он пробежал письмо глазами — он знал его наизусть.
— Понимаю, как оно огорчило вас, — продолжила Синтия. — Женщина разносит личные отношения по всему городку и причиняет неприятности единственному человеку, который привязан к ней.
Чтобы скрыть замешательство, Кент сделал большой глоток пива.
— Почему вы думаете, что я был привязан к ней?
— Чувствую. Вы были привязаны к ней, а она чересчур занята собой. Не захотела ответить на ваши чувства и заботу.
Сыщик, расследующий убийство, иногда вынужден говорить плохо о мертвом. Убийце неприятно слышать, что его жертва была образцом добродетели, верной дочерью Господа Бога, какой описывал Энн Кемпбелл полковник Фаулер. При этом вы не отбрасываете напрочь проблемы добра и зла, как предлагает Карл Хеллман, — просто ставите их в другую перспективу, давая понять подозреваемому, что содеянное им вполне объяснимо.
Билл Кент был не дурак, он видел, к чему мы клоним, но молчал.
— Мы также располагаем записями из ее дневника о каждом вашем свидании, — продолжала Синтия.
— Распечатки лежат у компьютера, — добавил я.
Синтия пошла к столу с компьютером, принесла страницы, потом села перед Кентом и начала читать. Записи в дневнике были откровенные, но, в сущности, не эротические. Они напоминали медицинское исследование: ни слова о любви, о чувствах, только бесстрастные описания половых актов. Слушать это Кенту было, естественно, неприятно, но дневник подтверждал, что Энн Кемпбелл думала о нем не больше, чем о своем вибраторе. По его лицу я видел, что в бедняге закипает гнев — эмоция, которая меньше всего поддается контролю и неизбежно ведет к распаду личности.