Дочь императора
Шрифт:
– А знаете ли граф, ведь это я предал вас опале и велел преследовать вас со всех сторон? – спросил Максимилиан, не решаясь принять подобную услугу от человека, которого так долго преследовал.
– Я все знаю. С высоты престола государи не всегда могут видеть все, что делается внизу. Ваше величество были обмануты. Чтобы я ни вынес вследствие приговора, ничто не заставит меня изменить верности моему государю.
– Вы любите мою дочь? Графиню Эдельсгейм? – спросил Максимилиан.
– Всей душой, государь.
– Так как рыцарь
– Отец! – прошептала девушка, схватив императора за руку.
– Вы колеблетесь? – спросил он, обращаясь к графу.
– Нет, ваше величество, – твердо отвечал Гельфенштейн. – Вы мой государь и сверх того, отец графини; следовательно, жизнь моя принадлежит вам вдвойне. Еще раз предлагаю ее вам.
– Славный ответ, храбрый рыцарь, – воскликнул Максимилиан, положив руку на плечо графа, – но если мне угрожает опасность, я не могу согласиться, чтобы другой подвергался ей за меня.
– Государь, – отвечал Людвиг, – вспомните, что вы глава целой нации, что жизнь ваша принадлежит не вам одним, а миллионам людей. Я не предполагаю, чтоб вашей, а тем более моей жизни грозила здесь опасность; но если с вами случиться какое-нибудь несчастье, подумайте, как ужасны будут его последствия.
– Я не могу покинуть дочь!
– Но ведь вы ничего не можете сделать здесь для нее? – Положительно ничего. Другое дело, если вы освободитесь; тогда силой или выкупом…
Его прервал Лоренц, подойдя к нему, и дернув его за плащ.
– Что тебе? – спросил граф нетерпеливо.
– Пора идти, сударь. Если вы будете медлить, Черная Колдунья возвратиться. Тогда я лучше уйду и брошу ваши тысячу флоринов.
– Еще минутку, – сказал Гельфенштейн.
Людвиг и Маргарита начали еще настойчивее уговаривать императора, который согласился, наконец, воспользоваться самопожертвованием графа.
– Лоренц, – сказал граф крестьянину, – пойди прежде, взгляни, что делается за оградой, там ли еще Черная Колдунья.
После минутного колебания крестьянин повиновался.
Едва он ушел, как Максимилиан поспешно надел шляпу и плащ графа.
– Боюсь, не видели ли вас, – сказала шепотом Маргарита. Она встала перед ними и старалась по возможности загородить их, пока они обменивались платьем.
– Кто? Люди Мецлера? – спросил граф.
– Нет, они совершенно заняты тем, что происходит за оградой; но посмотрите, как за вами следит начальник ландскнехтов Флориана, делая вид, будто смотрит в другую сторону.
– Мне что-то знакомо это угрюмое лицо и этот громадный рост, – сказал император, который, подобно многим великим людям, необыкновенно легко запоминал лица. – Ба, да ведь это Кернер. Прощай, дитя мое, – продолжал он, целуя Маргариту, –
Маргарита, которую Кернер видел в Гейерсберге, сделала шаг, чтобы подбежать к нему, но Максимилиан знаком остановил молодую девушку.
– Стой! – вдруг раздался грубый голос Кернера. Он схватил императора за руку. – Это что за переодевание?
– Право, Кернер, тебе суждено самой судьбой встречаться со мной всякий раз, как мне приходится туго, – сказал Максимилиан, улыбаясь.
И с этими словами, он приподнял шляпу и показал свое лицо опешившему ландскнехту.
– Император! – пробормотал остолбеневший Кернер.
– Он и есть, только тише. Держи язык за зубами, а главное, позаботься о безопасности этой девушки и ее товарища. Если они благополучно прибудут в Аугсбург, обещаю наполнить твой шлем золотом.
Пока Максимилиан с проводником с трудом пробираются через чащу по оврагам и топям, обратимся к событиям на прогалине Скалы Бедствий.
Крестьяне, горожане, солдаты – все сбежались к ограде посмотреть, как явится будущий предводитель их. Здесь было по крайней мере полторы тысячи человек, толпившихся в необыкновенном волнении.
По приказанию Сары все костры были потушены, даже горевший перед Скалой Бедствий.
Вместо последнего в двух или трех футах от скалы, разложили новый костер в несколько футов в поперечнике; он состоял из хвороста и камыша.
В нескольких шагах перед костром, на несколько футов над ним, на маленьком холмике поставили огромный котел, от которого к костру шла небольшая канавка. Под котлом были сложены уголья со всех погашенных костров, и его наполнили разными диковинными снадобьями.
Когда он закипел, в нем начало по временам вспыхивать разноцветное пламя, что в высшей степени возбуждало внимание и любопытство крестьян. Они приписывали это пламя ехидным жабам и другим страшным гадам, которые Супербус, карлик колдуньи, принес в изобилии в кожаном мешке и пригоршнями бросал в котел.
Супербус встал возле котла, который был ростом с него самого, но, казалось, не замечал страшного жара, распространяемого костром и угольями. Он спокойно помешивал отвратительное варево длинной черной палкой, украшенной белыми фигурами, изображавшими мертвые головы. Возле него, завернувшись в черный плащ, неподвижно стояла Сара с задумчивым, сосредоточенным видом. Что-то вроде бронзового щита лежало возле нее, так что ей легко было достать его медной палочкой, которую она держала в руке. Когда содержимое котла забурлило и грозило вылиться, Сара вдруг сбросила плащ и ударила жезлом по щиту. Благоговейное молчание последовало за последними звуками удара по металлу. Проговорив какое-то заклинание, колдунья обратилась к толпе заговорщиков и сказала: