Дочь Империи
Шрифт:
Жестами приказав почти бездыханному вестнику беды убраться с дороги, властитель Тускалоры крикнул:
– Вызвать дополнительные отряды из казарм! Пусть расчищают путь для работников!
Мальчик-посыльный умчался; внезапно радость от близкой победы над Акомой как-то померкла в сознания Джиду. Черный дым уже начал заволакивать ясное утреннее небо. Как видно, те, кто выбирал места для поджогов, все рассчитал загодя! Властитель Джиду едва не сбил с ног второго гонца, который, задыхаясь, доложил, что скоро и спасать будет нечего, если срочно не отогнать отряды Акомы и не открыть водоносам путь к реке.
Джиду помедлил, затем подозвал
– Труби отбой!
Мара вынудила его выбирать между двумя постыдными исходами: или поступиться честью и признать позор своего поражения, или уничтожить ее, заплатив за это разорением собственного дома.
Трубач извлек из своего инструмента несколько звуков, и командир отряда Тускалоры обернулся в сторону властителя, не скрывая удивления. Ведь до окончательной победы остается несколько мгновений, а его господин отдал приказ к отступлению! Привычка к повиновению, составлявшая одно из неотъемлемых свойств цуранского воина, одержала верх над сомнениями. И в то же мгновение его солдаты попятились, отступая от горстки окруженных стражников Акомы.
Из пятидесяти солдат, явившихся в Тускалору, менее двадцати уцелевших стояли теперь вокруг залитых кровью носилок Мары.
Джиду прокричал:
– Я прошу перемирия!
– Принеси властительнице Акомы официальные извинения, - зычным голосом отозвался офицер с зеленым плюмажем на шлеме, стоявший с мечом наготове на случай возобновления битвы.
– Удовлетвори требования ее чести, господин Джиду. Тогда воины Акомы вложат мечи в ножны и помогут твоим людям спасти урожай.
Властитель Тускалоры переминался с ноги на ногу и кипел от ярости, осознав наконец, что остался в дураках. Ведь эта девчонка в паланкине сумела предусмотреть ход событий заранее! Из-за этого все случившееся приобретало характер особенно гнусной насмешки над ним, над властителем Тускалоры! Если бы, лихорадочно размышлял Джиду, если бы даже у него оставалось время послать гонцов, если бы удалось... оценить меру причиненного ущерба... если бы оставалась надежда, что его силы смогут прорваться к реке, - он и тогда рисковал бы потерять все! Но теперь оставался лишь один выход - сдаться!
– Честь победы принадлежит Акоме. Я это признаю, - возвестил властитель Джиду, хотя от стыда у него сводило челюсти, будто он наелся незрелого винограда. Его командир авангарда неохотно приказал воинам сложить оружие.
Уцелевшие солдаты Акомы разомкнули кольцо из щитов, усталые, но преисполненные гордости. Глаза Папевайо сверкали от счастья победы, но когда он обернулся к паланкину, чтобы разделить с госпожой свою радость, его покрытое потом лицо окаменело. Поспешно нагнувшись к ней, он даже забыл, что все еще держит в руке окровавленный меч. И в этот последний, ужасный момент властитель Тускалоры страстно молил судьбу о милости к себе. Ведь если госпожа Мара погибла, с Тускалорой будет покончено.
Мара очнулась; голова раскалывалась от боли, а плечо горело, как в огне. Один из солдат Акомы делал ей перевязку, используя для этого полоску ткани, оторванную от занавески паланкина.
– Как...
– Ее голос был едва слышен.
Внезапно к ней склонилось лицо Папевайо:
– Госпожа?..
– Как все получилось?
– тихо спросила она.
– Как ты и надеялась, Джиду приказал трубить отбой, когда загорелись его поля.
– Он оглянулся через плечо туда, где в полной готовности, потрепанный и усталый, стоял его отряд, и продолжил: - Опасность для нас еще не
Кивнув в знак согласия, Мара с помощью Папевайо и еще одного солдата выбралась из паланкина. Казалось, ноги совсем отказывались ей повиноваться. Опираясь на руку своего командира авангарда, она медленно продвигалась по залитому кровью гравию к шеренге оставшихся в живых солдат. В глазах все еще стоял туман, и пришлось несколько раз поморгать, чтобы зрение прояснилось. Теперь и Мара ощутила едкий запах дыма, доносящийся с горящих полей.
– Мара!
– уже не сдерживаясь, завопил Джиду.
– Предлагаю тебе перемирие! Прикажи своим людям отступить от моих полей, и я признаю, что был не прав, когда отказывался от своих обязательств!
Она внимательно оглядела толстяка, теряющего последние крохи самообладания, и хладнокровно решила изменить положение в пользу Акомы:
– Что ж, по-твоему, стоит тебе признаться, что был не прав, и я тут же прощу эту бойню, которую ты сам и учинил? Столько верных людей погибло, а ты возомнил, что отделаешься всего лишь уплатой старого долга?
– Мы сможем уладить наши разногласия позже, - взывал Джиду, багровея, - мои поля горят!
Она кивнула, Папевайо движением меча подал сигнал, и солдат запустил сигнальную стрелу высоко в небо. Мара пыталась говорить, но голос ей изменил. Она шепнула что-то Папевайо, и тот, в свою очередь, громко возвестил:
– Госпожа объявляет, что наши работники потушат пожар. Но воины останутся там, где стоят, и с зажженными факелами. В случае любых подозрительных действий воинов Тускалоры твои поля чокала обратятся в прах.
Глаза Джиду чуть ли не вылезали на лоб. Он все еще искал возможность переломить ход событий в свою пользу, когда оборванный, перепачканный сажей скороход вбежал во двор:
– Господин, солдаты Акомы отпугивают наших людей. Подошедшему подкреплению не удалось пробить путь к реке.
Властитель Джиду утратил всякую надежду. Он грузно опустился на подушки и потер руками пухлые колени.
– Твоя взяла, Мара. Я умею примиряться с неизбежным. Мы подчинимся всем твоим желаниям.
– Он повернулся к своему командиру авангарда.
– Уводи людей.
Властитель Тускалоры взглянул на Мару и заметил, что она пытается найти наиболее удобное положение для раненой руки. Он предложил услуги своего лекаря, но властительница Акомы не пожелала принять от него этот знак сочувствия. Она предпочла лечению полевую перевязку, придуманную Папевайо. Солдаты Акомы все еще занимали позиции на плантациях кустарника чокала, а военачальник Тускалоры подтвердил, что худшие опасения его господина весьма основательны. Воины Акомы могли снова поджечь поля, прежде чем его солдатам удастся выбить их оттуда.
Джиду исходил потом и отчаянно пытался выдать все случившееся за простое недоразумение:
– Это было соглашение между мужчинами, госпожа. Я много раз бился об заклад с твоим покойным мужем. Иногда выигрывал он, а иногда я. Мы не расплачивались всякий раз отдельно, а вели учет общей суммы. Когда я выигрывал, этот выигрыш вычитался из моего долга. Если впоследствии счет оказывался в мою пользу, то уже я, в свою очередь, не требовал уплаты, а просто пересчитывал общую долговую сумму. Так оно и шло... по обоюдному согласию... как и должно быть между мужчинами, которые доверяют друг другу.