Дочь кардинала
Шрифт:
– Я надеюсь, это не твоя мать? – шепчу я Ричарду в ужасе от того, что мне придется терпеть официальный визит.
– Нет, – отвечает он, наблюдая, как женщина выходит из кареты и с тихим недовольным стоном выпрямляет спину. Сэр Джеймс отходит от нее в сторону, и я, едва не теряя сознание от испуга, узнаю собственную мать, которую не видела вот уже долгих два года. Вот она, словно восставшая из могилы, во всяком случае, извлеченная из заточения в аббатстве Бьюлли, выходит на свет, словно призрак, и поворачивается, чтобы одарить меня жутковатой триумфальной улыбкой. Меня, дочь, которая бросила ее в заточении, дочь, которая сочла ее мертвой.
– Что
Мы находимся в личных комнатах, где, кроме нас, никого нет. Закрытая дверь отделяет нас от большой залы, где наши гости ожидают, чтобы мы повели их на ужин, а повара на самом нижнем этаже клянут небеса за то, что мясо перестояло в очагах и пирожные стали слишком румяны.
– Я ее освободил, – спокойно отвечает он. – Мне казалось, что ты будешь этому только рада.
Я замолкаю, чтобы внимательно на него посмотреть. У него не было оснований думать, что это может меня порадовать. Его непривычно кроткое выражение лица подсказывает мне, что он прекрасно понимал: привезя мать в наш дом, он разожжет самую настоящую войну внутри семейства, которая долгие два года не выходила за пределы полных ярости и неловких извинений писем. После ее последнего письма, в котором она назвала моего сына, собственного внука, бастардом, а моего мужа вором, она мне больше не писала. Она сказала, что я опозорила отца и предала ее, что она больше не считала меня своей дочерью. Она прокляла меня материнским проклятьем и сказала, что отныне мне придется жить без ее благословения и что она даже на смертном одре не вспомнит моего имени. В ответ я не написала ей ничего. Ни единого слова. Я решила, что, став женой Ричарда, я лишилась матери и отца. Один сложил голову на поле битвы, вторая бросила меня и оставила сражаться за свою жизнь в одиночестве. Мы с Изабеллой называли себя сиротами.
До этого дня.
– Ричард, ради всего святого, зачем ты привез ее сюда?
Наконец он решает быть со мной честным.
– Джордж собирался ее захватить, – сказал он. – Я это точно знаю. Он собирался ее взять и опротестовать решение короля поделить ее владения между ним и мной, потребовав восстановления справедливости и возвращения ей ее собственности. Он объединил бы все имущество Уориков, якобы передав его в руки полноправной хозяйки, а потом все бы у нее забрал. Он собирался держать ее у себя дома так, как держал тебя, и он обязательно отобрал бы у нас все, Энни. Я просто был должен увезти ее из того места, чтобы его опередить.
– Выходит, чтобы не дать Джорджу ее захватить, ты сделал это сам? – сухо уточняю я. – То есть совершил именно то преступление, в котором подозревал собственного брата?
Он поднимает на меня мрачный взгляд:
– Когда я женился на тебе, я пообещал, что буду тебя защищать. И сейчас я защищаю твои интересы.
Напоминание о времени, когда он за мной ухаживал, тут же заставляет меня замолчать.
– Я не думала, что твое обещание обернется вот этим.
– Я тоже, – ответил он. – Но я дал слово тебя защищать, а без этого мне бы не удалось сдержать обещание.
– Где она будет жить? – У меня кругом идет голова. – Она же не может теперь вернуться в аббатство, да?
– Здесь.
– Здесь?! – Я почти кричу на него.
– Да.
– Ричард, да мне страшно даже просто видеть ее. Она сказала, что я ей больше не дочь, что я никогда больше не получу материнского благословения. Она сказала, что я не должна была выходить за тебя замуж. Она называла тебя такими именами, которые ты бы ей ни за что не простил! Она назвала
– А я не хочу этого слышать, – весело заявляет он. – И мне совершенно не обязательно ее прощать, а тебе – ждать ее благословений. Она будет жить здесь как наша гостья, и ты можешь не встречаться с ней, пока не захочешь. Она может есть в своих комнатах и молиться в собственной часовне. У нас тут хватит места, Бог свидетель. Мы можем даже дать ей собственный дом с прислугой. Ей незачем будет тебя беспокоить.
– Как это она не будет меня беспокоить? Она же моя мать! Мать, которая от меня отвернулась. Она сказала, что до самой смерти не станет упоминать моего имени!
– Тогда думай о ней как о своей пленнице.
Я опускаюсь в кресло, в потрясении глядя на него.
– Моя мать – моя пленница?
– Она была пленницей в аббатстве Бьюлли, а теперь пленница здесь. Она никогда не получит своего состояния, она лишилась его, как только попросила убежища в аббатстве, услышав о смерти твоего отца. Тогда она сделала выбор, решив оставить тебя наедине с опасностями открытого сражения на поле боя. Так что сейчас она получила ту жизнь, которую выбрала сама, и будет жить так по собственному выбору. Она нищая, и она лишена свободы. Просто так сложились обстоятельства, что ее тюрьма теперь не Бьюлли, а этот замок. Возможно, ей это понравится даже больше, чем в любом другом месте. В конце концов, этот замок был ее домом.
– Она приехала сюда невестой, и этот замок стал ее семейным очагом, – тихо говорю я. – Здесь каждый камень в стене напоминает ей о том, что она тут хозяйка.
– Ну что же…
– Это все равно ее замок. – Я смотрю в лицо своему молодому мужу, такому решительному, такому красивому, и понимаю, что ничто из сказанного мной не сможет изменить принятого им решения. – Мы живем здесь как воры, а теперь истинный хозяин вернулся и будет следить за нами и взимать должную плату за наши деяния, требовать воздаяния по праву, потому что это ее родные стены, ее родной кров.
В ответ он лишь пожимает плечами. Я и до того знала, что он был человеком быстрых решений, способным, как и его брат, на сильные решительные действия. Детство мальчиков Йорка прошло в борьбе против короля, в наблюдении за тем, как отец, а следом за ним и братья рискуют своими жизнями и всем, что у них было на войне. Что бы ни было, братья Йорки были способны и на смелость без сомнений, и на упрямство без предела. Я знала, что этот человек не откажется от стремления достичь своей цели без всяких угрызений совести. Но я не подозревала о том, что этот мужчина способен захватить мать собственной жены, чтобы удерживать ее против ее воли под крышей собственного дома, чтобы лишить ее принадлежащей ей собственности. Я знала, что мой муж – человек не слабый, но то, что он может быть таким каменно жестким, оказалось для меня новостью.
– Как долго она будет здесь жить?
– Пока не умрет, – спокойно отвечает он.
Я вспоминаю о короле Генрихе, который провел последние годы своей жизни запертым в Тауэре и умер в тот же самый вечер, когда братья Йорки вернулись с победой из Тьюксбери и решили положить конец его роду. Я представляю, как трое братьев тихо вошли в темную комнату, пока он спал, рассчитывая на защиту их крова. Я даже набираю воздуха, чтобы задать ему еще один вопрос, но замолкаю, так ничего и не сказав. Я понимаю, что боюсь спросить своего молодого мужа, как долго, по его мнению, проживет моя мать.