Дочь колдуньи
Шрифт:
– О, Джени, не следует так говорить с… – перебила дочку миссис Хоггарт, но осеклась, заметив, что Утрата неожиданно улыбнулась.
Это была застенчивая полуулыбка, которая почти сразу пропала, но все же это была улыбка.
– Если хотите, проходите и выпейте с нами чаю, – сказала девочка.
Постепенно все само собой наладилось, почти наладилось. Они пили чай и разговаривали, Анни поджарила тосты и густо намазала их маслом, присланным мистером Дунканом. По крайней мере, Джени разговаривала. Она съела больше всех тостов, но ухитрялась и говорить больше всех. Джени рассказала Анни,
– У меня это здорово получилось, – заключила Джени гордо, после того как второй раз повторила всю историю с начала до конца. – Если бы не я, от нас бы сейчас одни косточки остались. Я вела себя как настоящая героиня, правда. Утрата?
От прямого обращения Утрата вся съежилась. Миссис Хоггарт смутилась, вспомнив, что девочка не произнесла ни слова с тех пор, как пригласила их зайти в дом. Просто сидела молча, ссутулившись, на скамеечке у ног Анни Макларен. Теперь Утрата тревожно покосилась в сторону миссис Хоггарт и очень тихо прошептала: «Это было настоящее колдовство, Анни. Я ничего не могла разглядеть, там была кромешная тьма, а она смогла. У нее есть второе зрение».
– Но не такое хорошее, как у тебя, – подхватила Джени. – Я рассказала папе о тебе и о том, что Тим не верит во второе зрение, и спросила, есть ли оно на самом деле или нет, и он ответил, что, возможно, и есть. Папа сказал, что, хоть сам он в колдовство не верит, но убежден: есть люди не такие, как все. Например, слепые, как я, или девочки, которые долго были одни, как ты. Мы научились видеть и слышать то, на что у других людей просто нет времени, потому что они вечно заняты, глазеют вокруг или играют. Папа объяснил, что у таких людей, как мы с тобой, словно появляются дополнительные органы, которых нет у всех остальных… Джени проглотила последний кусочек тоста и дружелюбно добавила: – Думаю, если бы ты очень постаралась, то и сама бы нашла выход из пещеры.
На самом деле Джени не очень в это верила, но такое великодушие позволяло ей вновь вернуться к обсуждению собственных заслуг.
– Вот мы и решили завтра отправиться туда, в пещеру. Чтобы мама с папой поняли, как трудно мне было и как мы все же выбрались наружу. Ты ведь пойдешь с нами, ладно? Мы устроим потрясающий пикник.
Утрата в ужасе посмотрела на девочку. («Словно Джени зовет ее в пещеру ко льву», – подумала миссис Хоггарт.) А потом отчаянно замотала головой, но, вспомнив, что Джени ее не видит, покраснела и сказала:
– Нет, спасибо.
– Она не привыкла быть на людях, – объяснила Анни.
– Но к нам с Тимом она привыкла. А нас будет всего пятеро. Наша семья и мистер Тарбутт.
– Боюсь, и пять человек для нее слишком большая компания, – вздохнула Анни.
Джени нахмурилась.
– Но когда она пойдет в школу, там будет не пять человек, а гораздо больше. Так что хочешь – не хочешь, пора привыкать.
– Прекрати, дорогая, – остановила дочку миссис Хоггарт. Она видела, как сжалась Утрата, и заметила, как нездоровый румянец заливает лицо девочки. – Может, Утрата еще передумает за ночь и решится все-таки пойти с нами.
Но Утрата не пришла. Они прождали ее почти целый час, но она так и не появилась.
– Если бы она хотела пойти с нами, то пришла бы сама. Девочка очень застенчивая да к тому же пережила такое горе. Последние дни ей пришлось совсем не сладко.
Мистер Хоггарт покосился на сына и попытался взглядом остановить жену. Но Тим словно не слышал ее слов. Однако когда они уже плыли в лодке, он вдруг произнес:
– Это она меня не хотела видеть. Наверняка считает, что это я во всем виноват.
Мистер Хоггарт обнял сына за плечи.
– Как знать, может, она винит во всем себя.
Море было спокойное и неподвижное. Лодка мистера Тарбутта легко скользила по воде. Брызги от навесного мотора попадали им на лица. Мистер Тарбутт разрешил Джени сидеть на корме и держать румпель, он объяснил девочке, как управлять им, ориентируясь на то, с какой стороны дует ветер.
– Я люблю море. Я очень люблю море, – приговаривала Джени. – Вот вырасту и стану моряком.
Они обогнули Лох Киннит и пересекли бухту, над которой, словно замок, возвышался утес. Они могли различить тропинку на берегу, как тоненькая ниточка на скале. Мистер Тарбутт приглушил мотор и положил свою руку поверх джениной, чтобы направить лодку в бухту пещеры Карлин. Они миновали стеклянные зеленые поплавки, отмечавшие ловушки для омаров, расставленные мистером Кэмпбеллом.
– Интересно, найдут ли они его когда-нибудь? – пробормотал Тим.
– Кэмпбелла-то? – усмехнулся мистер Тарбутт. – Ну, это будет непростая работенка, если парень сам не объявится. Только вряд ли кто станет его разыскивать. С какой стати? Разве что отыщутся твои драгоценности, мальчик.
При этих словах в глазах мужчины блеснул добродушный, но лукавый огонек. Тим покосился на родителей и заметил, что и они тоже улыбнулись. Он отвернулся и с деланым равнодушием стал смотреть на приближающийся берег. Мотор выключили, и лодка плавно проскользнула в крошечную бухту. Мистер Тарбутт привязал ее и помог миссис Хоггарт вынести на берег корзину с провизией. А мистер Хоггарт на руках перенес на берег Джени.
Тим молча следовал за взрослыми. «Никто мне не верит, – думал мальчик. – Только Джени, но она еще маленькая, она поверит любой выдумке. Может, и мама мне верит, только ей это не очень-то интересно, для нее главное, что мы все живы и снова вместе. А вот отец не верит, хоть и притворяется, будто ему интересно, но это только, чтобы успокоить меня, на самом деле ему хочется обо всем поскорее забыть». Вот и полиции он заявил, что не намерен подавать в суд на мистера Джонса. Тим слышал, как отец говорил маме:
– Пусть все остается как есть. Даже если он толкнул меня, у меня в голове все теперь так смешалось, что я не уверен, что нарочно, может быть, это и в самом деле был несчастный случай, как он утверждает. Что же до его поведения в пещере… Тут мистер Хоггарт понизил голос, и Тим не расслышал его слов, но представил, как отец говорит: «В конце концов, это только рассказ Тима, а ты ведь знаешь, какой он выдумщик». И тогда мама ответила:
– Ты прав: не так это и важно. Главное, все теперь позади.