Дочь обмана

Холт Виктория

Мы пили приготовленный для нас кофе, когда приехал Родерик.

Он сказал, что ездил по делу к одному из фермеров-арендаторов и проезжая мимо, не мог не заглянуть. Он был рад встретить меня здесь. Я знала, что он очень доволен нашей дружбой с Фионой.

Фиона рассказала о том, как она ездила осматривать осколки молочного кувшина.

— Очередной кувшин! — засмеялся он. — Можешь не сомневаться, нас ждет еще много таких находок.

— Беда только в том, что заранее никогда не знаешь.

— Мы не оставим здесь камня на камне, — с пафосом произнес Родерик. —

Ведь, кто знает? Может быть нас ждет здесь открытие века. А как подвигается твоя ваза?

— Медленно. У меня скопилось так много черепков от разных сосудов, что я не знаю, как и разместить их.

— Тебе надо выделить комнату в Большом доме.

— При условии, если бы я сама этого хотела.

— Почему бы и нет? Комнат там хватает. Все, что от тебя требуется — это сказать.

— Я буду это иметь в виду.

— Да, а то ведь у нее здесь просто повернуться негде, — сказала миссис Карлинг, с ласковой улыбкой глядя на внучку.

Когда мы с Родериком собрались вместе возвращаться в Леверсон Мейнор, миссис Карлинг взяла меня за руку и пристально посмотрела в глаза.

— Я очень хочу, чтобы вы навестили меня, — сказала она.

— Спасибо, буду рада.

— Пожалуйста, обещайте мне.

— Я приду.

— Думаю, вы найдете это полезным для себя.

Мы распрощались и вышли. Родерик спросил:

— Ну, что ты думаешь о старой леди?

— Она очень необычная.

— Необычная! Некоторые считают ее просто ненормальной.

— Она сама говорит, что еще лет двести назад ее сожгли бы как ведьму на костре.

— Ее счастье, что она живет в наше время.

— По-моему, она просто боготворит Фиону.

— Вне всякого сомнения. Фиона вполне достойна и обожания и восхищения. И, конечно, совсем не похожа на свою бабушку — никаких пустых фантазий. Она твердо стоит ногами на земле. И очень хорошо относится к бабушке, хотя та доставляет ей временами немало хлопот.

Мы подъехали к дому. Я вошла внутрь, а Родерик повел наших лошадей в конюшню.

Вскоре я получила весточку от Лайзы Феннел:

«Дорогая Ноэль!

Я не написала тебе раньше, так как была больна. Я все еще живу в этом доме. Мсье Бушер сказал, я могу остаться, пока не найду чего-нибудь подходящего. Миссис Кримп относится ко мне с ангельской добротой. Не знаю, что бы я без нее делала и, конечно, без гостеприимства мсье Бушера.

Смерть твоей мамы была для меня ужасным ударом. Я очень любила ее. Ее поддержка и понимание так много значили для меня. Я никогда не задобуду о том, как она помогла мне. Она была самым замечательным человеком, кого я когда-либо знала.

Умереть так внезапно и в расцвете лет — это просто потрясло меня. Я в это время была немного простужена. А после этого шока болезнь усилилась, и я слегла всерьез.

Я не могу не думать о ней и о том, что мы все потеряли, включая и театр, который без нее уже никогда не будет прежним. Я была так подавлена, так убита

горем. Она дошла в мою жизнь как ангел Милосердный — а теперь ее не стало. Меня не оставляет чувство вины за то, что я занимала ее место на сцене, когда это случилось.

Сейчас я уже поправилась. Собираюсь с головой окунуться в работу. Мне очень повезло. Мистер Доллингтон дал мне роль в своем новом спектакле «Лоскутки и тряпки». Через несколько недель премьера. Но в каком театре — я до сих пор точно не знаю. Мы репетируем как сумасшедшие. Главную роль исполняет Лотти Лэнгдон. Мистер Доллингтон ходит очень грустный, совсем не такой как раньше. Как будто потерял что-то.

Но всем нам надо как-то жить дальше, не правда ли? Я очень надеюсь, что ты приедешь посмотреть спектакль. Может быть, тебе удастся уговорить приехать и мистера Клеверхема. Как было бы хорошо снова встретиться с тобой.

С наилучшими пожеланиями, Лайза Феннел»

Вот, опять началось… Эти разрывающие сердце воспоминания… Лайза под копытами лошади, ее заносят в дом, Дезире заботится о ней, уговаривает Долли взять ее в хористки…

И так будет всегда.

Прошло еще несколько дней, а я так и не приблизилась к принятию решения о своем будущем. То мне хотелось остаться в Леверсон Мейнор, то я чувствовала непреодолимое желание уехать отсюда. И главной причиной этого, конечно, была леди Констанс. За обедом, бывало, я часто ловила на себе ее взгляд. Это было крайне неприятное ощущение. Однажды, когда мы с Родериком разговаривали в саду, я подняла глаза вверх на дом и заметила тень в окне. Я знала, что это леди Констанс. Меня преследовало чувство, что она хочет, чтобы я уехала. Но всякий раз, когда я заговаривала об этом, начинались громкие протесты со стороны Родерика и Чарли.

Вскоре мне предстояло встретиться с адвокатом, занимающимся делами мамы. Когда он мне точно скажет каково мое финансовое положение, я должна буду решить, что делать дальше.

Управление огромным имением отнимало у Чарли и Родерика много времени. Иногда они не бывали дома с утра до вечера.

Родерик сказал:

— Когда ты еще немного подучишься, мы сможем ездить вместе. Ты посмотришь поместье, познакомишься с фермерами. Думаю, тебе понравится.

Он говорил так, будто я собиралась остаться в Леверсон Мейнор навсегда. Но я сказала себе — пока только себе, а не ему — что как только встречусь с адвокатом, немедленно займусь вопросом о своем будущем.

Наша дружба с Фионой быстро крепла. Она проявляла большой интерес к театру, и мы часто беседовали об этом за чашкой кофе. Оказалось, что рассказывать о Дезире человеку, не знавшему ее, очень приятно, это приносит успокоение. Я описывала ей спектакли, объясняла, как она работала над ролью. Я улыбалась, вспоминая премьеры, напряжение, предшествующее им, и облегчение после, людей, приходивших к нам в дом, драмы и триумфы.

Она тоже рассказывала мне о своей жизни, о том, как добра была к ней ее бабушка.