Дочь викария
Шрифт:
И он понятия не имел, кто бы это мог быть.
— Знаешь, Мегги, — начал он, всеми силами души желая, чтобы это была правда, чтобы все оказалось именно так, — это мог быть кто-то чужой. Вероятно, мой враг, который жаждет мести, который жил здесь, знает Пендрагон и умеет войти и выйти незаметно.
— И кто же это мог быть?
— Я думал об этом, но в голову ничего не приходит. В каждом старом замке есть свои тайны, призраки и тени, спрятанные от людского глаза, но… — Он пожал плечами, и глаза свирепо вспыхнули. — Больше я не допущу, чтобы с тобой случилось
— Если бы ты спал со мной, Томас, возможно, пострадал бы вместо меня. Что, если тот, кто сделал это, считал, будто мы спим вместе? А вдруг он охотился за тобой? О Господи, Томас, я боюсь за тебя. Ладно, вот что я решила. Ты будешь спать у себя, а я стану закрывать дверь между нашими спальнями. Таким образом, до тебя никто не доберется.
Томас едва не задохнулся от счастья, но постарался сохранить деловитый тон:
— Мегги, этот человек ударил тебя, а не меня и проник в твою спальню, а не в мою. Видимо, знал, что ты одна. Нет, Мегги, мы будем спать вместе, но следить, чтобы все двери были заперты. — Он склонил голову набок и, судорожно сглотнув, добавил:
— Собственно говоря, я подумываю отныне лежать на тебе, чтобы защитить своим телом.
— О Господи…
Он снова сглотнул, откашлялся и промямлил:
— Прости и забудь, что я сказал. Теперь не время. Какая жалость!
— Может, — предположила Мегги, обхватив руками колени и не в силах изгнать из воображения соблазнительные картины, — здесь есть потайные ходы, как во всяких старинных домах? Как по-твоему? Ты ни одного не знаешь?
Томас рассеянно взъерошил волосы, и Мегги на какой-то момент могла бы поклясться, что у него сделалось испуганное лицо.
— Нет-нет, — заверил он наконец. — Правда, такие слухи были, и дядя иногда упоминал о потайных ходах, но сам я никогда ничего подобного не видел.
— Твоя матушка не слишком мной очарована. Ты получил мое приданое, и, возможно, она считает, что теперь во мне нет надобности. А кроме того, не забывай об Уильяме. Вдруг он обнаружил, что я все знаю о Мелиссе?
— Моя мать чудаковата, это верно, но, насколько мне известно, она не потрудилась прикончить своего мужа, хотя ненавидела его всеми фибрами души. Что же до Уильяма… ему в высшей степени наплевать, даже если весь Корк-Харбор и Кинсейл узнают о его похождениях. Ему совершенно все равно, знаешь ты или нет.
— Я хочу встать, Томас, — со вздохом призналась Мегги. — Ужасно все надоело. А голова почти не болит. Мало того, кто-нибудь может просто приоткрыть дверь спальни, шагнуть через порог и пристрелить меня. Я совершенно беспомощна здесь, среди девственной белизны.
Он едва не лишился чувств. Боже. Как он хочет ее, прямо сейчас. И как трудно уйти. Все, что ему нужно, — вонзаться в нее глубже и глубже, возвещать о своем наслаждении всему миру, вопя в потолок старого, неухоженного замка, и наполнять ее своим семенем. И лежать на ней, чтобы защищать своим телом.
Он совсем раскис. А она… ей все нипочем. Поразительно.
— Никто не войдет сюда и не станет стрелять, — возразил он и, сам не зная, как это случилось, выпалил:
— Клянусь
А вот это уже интересно!
Она ответила улыбкой, которую посчитала весьма теплой, и обещавшей все виды чувственных радостей.
Он и пальцем не шевельнул. Благослови его небо, до чего же благороден. Но, по правде говоря, ей сильно не по себе. Она до смерти напугана, но не собирается это показать.
— Я встаю, — объявила Мегги.
Он, похоже, хотел запротестовать, но покачал головой. Себе, не ей.
— Я пришлю тебе Элви.
Ушел? Значит, угрызения совести прогнали его. Мегги была уверена в этом. Не хотел случайно причинить ей боль. Да, Томас желал ее, и Мегги, хорошо зная теперь силу желания, мечтала, чтобы муж вернулся. Мог бы на время и позабыть о ее головной боли.
Она, улыбаясь, свесила ноги с кровати. Она совершенно уверена, что его глаза затуманились, хотя он не отрывал взгляда от ее лица. Интересно, она первая из всего младшего поколения познала плотскую любовь?
Мегги нахмурилась. Совсем забыла, что все ее чертовы кузены — мальчишки и такие же повесы, как их отцы. Даже ее собственные братья, Макс и Лео, похоже, уже многое знают. Она видела, как Макс что-то втолковывал Лео с идиотской, словно приклеенной улыбкой, значения которой она в то время не понимала. Зато сейчас ей все ясно. У нее самой временами появляется такая же дурацкая улыбка: пару раз Мегги подмечала в зеркале нечто подобное.
Да, все эти тонкости супружества хороши, ничего не скажешь, и теперь, когда все идет как надо и станет, вероятно, еще лучше, кому-то понадобилось треснуть ее по голове. Томас верно сказал: старый дом всегда скрывает какие-то тайны. Секреты, тени и призраки. И от нее зависит обнаружить, не вышли ли хотя бы некоторые из укрытия и почему так невзлюбили графиню, спящую в Белой комнате.
Мегги принялась мерить шагами пол. Белоснежная рубашка словно растворилась в общей белизне, и единственное, что отличало Мегги от мебели, — мелькающие из-под подола щиколотки.
Его мать. Она вполне может быть хранителем тайн Пендрагона.
Мэдлин, которая терпеть ее не может и даже не дает себя труда это скрыть. Мэдлин, которая пишет дневники на английском и французском. Почему бы не полезть в логово зверя?
Может, она безумна?
Нет, нужно успокоиться. Она становится истеричкой вроде Мод Фриберри, чьи вопли разносились по Гленклоуз-он-Роуэн каждую третью ночь, когда ее супруг вваливался домой мертвецки пьяный.
Даже если Мэдлин и не безумна, то уж точно человек весьма неприятный и, возможно… всего лишь возможно…
— Почему тетя Либби живет здесь, в Пендрагоне? — спросила Мегги в белую пустоту, срывая с себя девственно-белую рубашку.
Два часа спустя, после очень непродолжительной прогулки по спине Барнакла, сопровождаемой неизменными охами, вздохами и жалобами, Мегги отыскала Мэдлин в спальне, где та увлеченно строчила в дневнике. Оставалось только гадать, в каком настроении сегодня свекровь: английском или французском.