Дочь
Шрифт:
Схватив лоскуток, она выбежала из комнаты.
Через некоторое время коменданта уволили. Я была спасена. Но староста была права: положение заключенных не улучшилось.
* * *
– Вставайте, Александра Львовна!
– А? Куда? Зачем?
Я открыла глаза, в комнате толпились кожаные куртки.
– Без разговоров! В театр.
– Почему так поздно? Я не хочу в театр, - пробормотала я.
– А вас и не спрашивают, гражданка, хотите вы или нет. Приказано.
– Обыск, - шепнула мне Александра Федоровна.
– Обыск? Опять? Почему же в театр?
– Ничего не знаю! Велено всем заключенным
– Что с собой брать? Деньги как?
– С собой берите, здесь все равно пропадут.
– А разве и здесь будут обыскивать?
– А как же? Затем и в театр всех загоняют, чтобы здесь дочиста перерыть...
"Как быть с дневником?
– думала я, торопливо одеваясь.
– Сжечь? Нет, жалко. Авось пронесет".
Выходим во двор, ярко освещенный факелами. Под деревьями между могильными памятниками вырисовываются кучки чекистов в остроконечных шапках. Они рассыпаны по всему лагерю. Шумят мотоциклетки, автомобили. Со всех сторон небольшими группами спешат заключенные в театр. В странном оцепенении, в полусне, я иду по двору. Мне кажется, что я никогда прежде не видела этого места, этих высоких деревьев, бросающих причудливые, нереальные тени, каменных глыб. "Должно быть, так в аду", - думала я.
Театр был также оцеплен стражей. Нас впустили внутрь. Нереальность исчезла. Здание было набито битком, арестованные всё прибывали.
На эстраде новый комендант и двое чекистов - женщина и мужчина. Женщина улыбалась. "Как она может?" - подумала я. Со сна ли, с перепугу или просто от холода многие заключенные дрожали.
Люди на эстраде сидели за столом, пересмеивались, что-то писали. А заключенные ждали два, может быть, три часа. Наконец стали вызывать. До меня очередь дошла только к утру.
– Толстая.
Сквозь толпу я протискалась на эстраду. Несколько вопросов - за что осуждены? чем занимаетесь, что у вас с собой? деньги? дайте сюда
Женщина быстрыми ловкими пальцами шарила по телу, щупала волосы, чулки, выворачивала карманы. Каждое ее движение вызывало дрожь отвращения, и надо было напрячь все члены, чтобы не отшвырнуть гадину.
У выхода из театра меня ждали товарищи по камере. Нас вывели во двор и повели в околоток, но не направо, где была больничка, а налево, в изоляционную для сифилитиков. Грязь, вместо постелей голые нары. Комната была полна. Женщины сидели. Уголовные ругались и сквернословили.
Только к девяти часам привели обратно в камеру. Вещи наши были разбросаны по полу, постели перевернуты. Я бросилась к печке, подняла изразец, дневник лежал на месте.
Днем я зашла в театр. Весь пол был усеян мелко изорванной бумагой. А деньги наши пропали.
– Дали бы мне. Я бы спрятала, - хвасталась Жоржик, - у меня все до копеечки целы.
– А как же это ты?
– А очень просто. На то, мадам, и профессия.
Несколько человек приехали из автотранспорта комиссариата народного продовольствия. Политических вызвали в контору и записывали их профессии: делопроизводитель, счетовод, чертежник.
– Ваша профессия?
– спросили у меня.
Вот тебе и раз. Мне никогда и в голову не приходило, что у меня нет профессии. Чем я в жизни занималась? Редактирование, сельское хозяйство, организационная работа, кооперативы... Все не годится.
– Говорите что-нибудь, - шепнула мне армянка, -
– Машинистка, - крикнула я.
Записали и уехали, а мы забыли о них, как забывали многие другие посещения. Но вдруг, дней через десять, нас снова вызвали в контору.
– Собирайте вещи!
Я опрометью бросилась в камеру. Собрала вещи, простилась с товарками. У них были смущенные лица. Они были рады за меня, но я знала, что именно в эту минуту им было особенно грустно.
У ворот Новоспасского лагеря стоял большой зеленый грузовик. Симпатичный человек, усиленно старавшийся скрыть свое сочувствие к нам, приглашал садиться. Затарахтела машина. Нас подшвыривало, трясло, а мы глупо и радостно улыбались.
Нас привезли во двор, на углу Тверской и Газетного переулка, ввели в накуренную канцелярию. Мне дали истрепанную грязную машинку "ундервуд". Не успела я ее вычистить, как уже стали приносить бумаги: отношения, доклады, отчеты... Прежде я никогда ничего не переписывала, кроме сочинений отца. Канцелярские формы были мне незнакомы, учиться было не у кого. Одна из заключенных, назвавшаяся машинисткой, в ужасе прибежала ко мне, не зная, что делать. Ей также подвалили целую кучу бумаг, а она едва тюкала по клавишам одним пальцем. Пришлось помогать ей.
– Что вы делаете?
– кричал на меня симпатичный человек, который оказался беспартийным инженером.
– Ведь вы же даете на подпись безграмотное отношение.
– Да я же исправила орфографические ошибки.
– Но ведь по содержанию это никуда не годится. Вы старайтесь уловить смысл и пишите по-своему, а он подмахнет. Ведь он же двух слов связать не может.
Со временем я научилась это делать и, получив бумагу от директора-коммуниста, составляла ее по-своему. С отчетами было хуже, я изнемогала от бесконечных цифр, никак не могла печатать столбиками, как полагалось, путала итоги. Бумаги приносили и из других отделов. Чем быстрее я выполняла работу, тем больше мне подваливали бумаг. Теперь уже не трудились писать содержание, а просто кричали через комнату:
– Товарищ Толстая! В отдел снабжения выговор за задержку.
– Сейчас.
Я не могла понять, в чем дело. Другие машинистки работали до четырех часов, потом спокойно складывали работу и уходили. А я возвращалась домой каждый день около семи с мучительным сознанием, что не все переписала.
– Вы никогда не служили?
– Никогда.
– Оно и видно! Разве так можно. Дают бумагу, а вы отругивайтесь: и так много, вчерашняя работа осталась, подождите до завтра. А то им только повадку дай. Иной раз и бумажки-то не нужно, а он лезет.
В соседнем доме была огромная столовая наркомпрода, где обедали служащие автотранспорта. Кормили нас по тогдашним временам хорошо. Денег за работу не платили, но давали паек: сахар, пшено, иногда мясо.
Отработав 8-9 часов в конторе, я шла домой, иногда совсем измученная работой, но счастливая сознанием, что иду "домой". Я видела друзей, родных. Один раз, забыв, что я на положении заключенной, пошла на Толстовский вечер.
Выступал В.Ф.Булгаков. Как всегда, горячо и смело он говорил о моем отце, о насилиях большевиков, о смертных казнях и вдруг, совершенно неожиданно, упомянул, что здесь, в зале, присутствует арестованная и находящаяся сейчас на принудительных работах дочь Толстого.