Дочь
Шрифт:
Через несколько дней зеленый грузовик снова отвез меня в Новоспасский лагерь. Прокурор республики Крыленко, узнав, что меня командировали на принудительные работы и что я присутствовала на Толстовском вечере, рассердился, велел меня немедленно водворить обратно в лагерь и держать там под "строжайшим надзором".
Я надеялась, что в лагерь мне возвращаться не придется, и новое заключение показалось мне особенно тяжким.
Многих в лагере уже не было, появились новые лица. Общее внимание теперь привлекала
Только Жоржик отнеслась к ней с полным презрением:
– Сволочь лягавая! У Ильменевой браслет слизнула. Последнее дело у своих воровать.
Даже политические ходили гадать.
– Не может быть, чтобы она была воровка, - говорили они, - такая важная дама, прекрасно одета, говорит на всех языках. А как гадает! Пойдите, Александра Львовна! Советуем вам...
Как-то вечером к нам в камеру вошла высокая дама в лиловом шелковом платье с пышными седыми волосами.
– Mademoiselle la contesse, charmee de vous voir!1
Я молчала угрюмо.
– I am so happy to meet you...2 Ich habe Ihren Vaters B?cher gelesen...3
Она выпаливала фразу за фразой, переходя с одного языка на другой, любезно улыбаясь. Но я продолжала молчать.
– Может быть, вы разрешите вам погадать?
– Нет, спасибо. Простите меня, но я избегаю знакомиться в тюрьме.
Она пробормотала что-то по-французски и обратилась к моим товарищам по камере.
А между тем обо мне хлопотали. Маленькой коммунистке из рабоче-крестьянской инспекции непременно хотелось мне помочь, она говорила обо мне в ЦКП с Коллонтай.
– Вы же можете работать для нас, - говорила она мне, - и на свободе вы будете приносить гораздо больше пользы трудящимся.
Коллонтай вызвала меня к себе. Маленькая коммунистка сопровождала меня. Она суетилась, доставала пропуск в ЦКП. Она с беспокойством следила за впечатлением, которое я произвожу на Коллонтай.
А дней через десять после этого свидания она как ураган ворвалась к нам в камеру.
– Товарищ Толстая! Товарищ Толстая! У меня для вас что-то есть!
Черные глазки блестели больше обыкновенного, она прыгала по камере, смеялась, и видно было, что ее распирало от желания сообщить важную новость.
– Громадным большинством против одного голоса в ЦКП решено ходатайствовать перед ВЦИКом о вашем освобождении.
С другой стороны, обо мне хлопотали крестьяне. Трое ходоков из Ясной Поляны и двух соседних деревень приехали в Москву к Калинину хлопотать за меня.
Сестра тоже была в Москве. И я просила отпустить меня на два часа в город.
Но сколько я ни просила, комендант не соглашался. Он был не злой человек, недаром носил очки и старался походить на интеллигента, но он получил распоряжение держать меня под строжайшим надзором и боялся.
–
Он пристально взглянул на меня.
– Нет, нельзя. Лицо у вас такое приметное... Очки. Из тысячи узнаешь. Нельзя.
Ни слова не сказав, я вышла из конторы. Через полчаса я пришла снова. На мне была Дунина сборчатая юбка, кофта, полушалок. Очки я сняла, брови собрала, подчернила, нарумянила губы и щеки.
– Куда лезешь?
– крикнул комендант, когда я подошла к столу.
– К вашей милости, батюшка. Дозвольте слово молвить.
– Откуда ты?
– Не узнаёте, товарищ комендант?
– сказала я уже своим голосом. Отпустите домой на часок, пожалуйста.
– Тьфу, черт. Это вы, товарищ Толстая? Ну, видно, делать нечего. В таком виде и сам прокурор республики вас не узнает. Но помните: в одиннадцать быть здесь и очков не надевать. Удивительное дело, как у вас лицо без очков меняется.
– Спасибо!
Было уже совсем темно. Идти надо было по набережной Москвы-реки. Кругом ни души. Вдруг быстрые шаги сзади.
– Эй, постой! Ай к милому бежишь?
За мной, запыхавшись, шел солдат.
– Давай знакомиться, что ли?
Я остановилась как вкопанная и, надев на нос очки, грозно посмотрела на красноармейца.
– Вы не знаете, с кем имеете дело, товарищ. В милицию хотите?
– Виноват, товарищ, - пробормотал солдат и взял под козырек.
– Что за маскарад?
– спросила сестра, когда я наконец добралась до дому.
– Погоди, дай краску смыть, тогда расскажу.
Крестьяне привезли прошение, подписанное Яснополянским, Телятинским и Грумонтским обществами.
В моей квартире пили чай с деревенским ситником и разговаривали. Мужики говорили деловито, спокойно, без тени сентиментального сочувствия. И только когда кончили пить чай, самый молодой, Ваня, заметив, как я была голодна, завернул оставшийся ситник в бумагу.
– Возьмите с собой, Александра Львовна.
– Спасибо, Ваня!
И опять раскрашенная, без очков, я бежала по набережной к себе в лагерь, сжимая под мышкой половину ситника. И радость от свидания с сестрой и мужиками, радость от Ваниной ласковой улыбки была больше, чем от надежды на освобождение.
Через месяц меня выпустили.
Коля и Женя
Однажды в лагере я простудилась и пошла в околоток за аспирином. В коридоре меня остановила сиделка.
– Вы гражданка Толстая?
– Я.
– Вы в ЧК сидели?
– Сидела, а вам какое дело?
Я не любила расспросов. Мы знали, что за политическими следят и что можно нарваться на "наседку", поэтому избегали разговаривать с незнакомыми.
– А Ш. помните?
– Ш., вы знаете Ш.!
– воскликнула я, невольно меняя тон.
– Где она? Как мне найти ее?