Дочь
Шрифт:
– Опять отказ?
– спрашивал он меня.
– Да.
– Вы думаете, безнадежно?
– Посмотрим, я хочу еще раз пройти к замнаркому.
– Спасибо. Знаете что? Я еще хожу в университет. Если меня примут, то фактически у меня нет пропусков. Как вы думаете, это хорошо? Да, я забыл вам сказать. Мои родители вам так благодарны.
– Как они?
– Плохо. Отец не ходит; нога его не лучше. Мам? ничего, спасибо! Но вчера она была очень расстроена: продуктовые карточки отняли. Не знаю, как теперь мы будем доставать
Прошло три недели, пока я добилась замнаркома по просвещению. Юноша несколько раз приходил ко мне узнать, что мне удалось сделать. Он сильно похудел, побледнел, пропала его обычная бодрость.
Да и я чувствовала, что положение безнадежное. Мой разговор с замнаркомом был краткий. Когда я стала излагать ему мою просьбу, он резко меня оборвал:
– Зря тратите время, гражданка. Мы не можем его принять. Неужели вы думаете, что одной рукой мы будем уничтожать наших врагов, а другой будем им предоставлять привилегии: возможность учиться и занимать хорошие места в ущерб товарищам из рабочих и крестьян?
– Но это совершенно исключительный случай. Выдающийся талант. Вы же нуждаетесь в научных работниках...
– Простите, товарищ Толстая! Вы знаете поговорку: "Лес рубят - щепки летят". У нас достаточно талантов среди пролетариата...
Вечером Федя пришел ко мне.
– Мой профессор мне сказал, что если бы Горький согласился просить за меня...
– Федя, - сказала я, делая страшное усилие, чтобы решиться сказать ему правду, - я была у замнаркома сегодня, надежды нет.
Сердце разрывалось на части. Я взглянула на юношу. В глазах его было отчаяние.
– Никакой... надежды?..
– Нет, в настоящее время никакой, я думаю...
– Боже мой... что же мы, я...
Слова застряли в горле. Он не то поперхнулся, не то закашлялся и выбежал из комнаты.
Я ходатай по политическим делам. ГПУ
Когда я приезжала в Москву, телефон звонил с утра до вечера. По ошибке арестовали профессора; земский врач находился под угрозой ссылки; схватили заведующего музеем из аристократов; разгоняли бывший монастырь, превратившийся в трудовую коммуну; ссылали кого-то за сатиру против советской власти; священнику грозили расстрелом за слишком сильное воздействие на паству; собирались снести церковь, где венчался Пушкин...
В памяти был длинный лист всех тех дел, о которых надо было хлопотать в промежутках между своими прямыми обязанностями: найти хоть один или два микроскопа для школы, что было нелегкой задачей, и найти их можно было только у старьевщиков, просить наркомпрос об увеличении ссуды на учебные пособия; просить музейный отдел об увеличении сметы на ремонт крыш в усадьбе; отыскать преподавателей, которых всегда не хватало в Яснополянской школе; присутствовать на конференции;
Заранее надо было обдумать, в каком учреждении и у кого хлопотать по тому или иному делу.
О сохранении церкви, в которой венчался Пушкин, надо было хлопотать у Смидовича, заместителя Калинина. Он интеллигент и скорее поможет в этом деле. И действительно, Смидович помогал. Выслушивал просьбы спокойно, не перебивая, долго и обстоятельно расспрашивал, думал, мечтательно подняв кверху добрые голубые глаза.
А я смотрела на него и думала: "Как он может? Как он может с ними работать, не понимает? Не видит?"
– Ах, как я устал, - говорил он иногда, - как хотел бы я сейчас в деревню, жаворонков послушать!
– И страшная тоска слышалась в голосе.
Я бывала у него часто и каждый раз поражалась, как он быстро дряхлел: покрывалась сединами голова и короткая бородка, появлялось все больше и больше морщин на измученном широком лице.
С некоторыми просьбами я обращалась к добродушному и недалекому грузину Енукидзе - секретарю ВЦИКа. Он всегда добродушно улыбался и редко отказывал, и мне удалось, благодаря ему, многих вытащить из тюрьмы.
Но чаще всего я обращалась к Менжинскому и Калинину.
Один раз я ездила к Менжинскому с Верой Николаевной Фигнер.
Насколько я помню, мы хлопотали за арестованных членов кооперативного издательства "Задруга". "Задругу", как и другие культурные начинания частного характера, разгромили, и бывшие члены ее преследовались. Может быть, их арестовывали в связи с отъездом бывшего председателя "Задруги" историка С.П.Мельгунова, написавшего уже зарубежом книги "Красный террор", "Колчак" и другие.
Никогда не забуду лица Веры Николаевны Фигнер, когда мы с ней входили в кабинет Менжинского. Сколько гордости, достоинства было в ее аристократическом, когда-то, должно быть, очень красивом лице, когда мы получали пропуск в комендатуру ГПУ. Годы одиночного заключения не согнули ее гордую голову.
Нам пришлось подняться на третий этаж. Красноармеец почтительно показывал нам дорогу. В конце длинного коридора открылась дверь, раздвинулись тяжелые портьеры. Менжинский стоял на пороге.
– Очень рад, что имею удовольствие видеть вас у себя!
Вера Николаевна не склонила головы, не ответила.
– Ведь было время, когда мы вместе работали с вами, - продолжал Менжинский, - помните...
– Да, вы тогда писали...
– Да, я был писателем тогда...
– А теперь?.. К сожалению, вы переменили свою деятельность, - продолжала Вера Николаевна, не замечая протянутой руки, - и... мы уж больше с вами не товарищи...
На секунду протянутая рука повисла в воздухе, тень пробежала по лицу чекиста, но он не убрал протянутой руки, а сделал вид, что указывал ею в глубь комнаты.