Дочь
Шрифт:
Ни Осака, ни торговый город Нагоя не произвели на меня такого сильного впечатления, как старинный город Фукуока на острове Кьюшью. Я проснулась в вагоне от яркого солнца, бьющего в окна моего купе. Симоносеки. Надо было отсюда переправляться на пароходе (паром) на остров Кьюшью.
К счастью, в городе Фукуока европейская цивилизация мало коснулась быта японцев. Во всем городе не было ни одной европейской гостиницы. Курода-сан и "заведующий" были смущены, а я была очень рада, наконец-то я увижу, как живут японцы. Мы остановились в лучшей японской гостинице. При входе нас встретила толпа людей. Все они низко кланялись и улыбались. Кланялись и мы. На меня
– Хозяин говорит, - сказал Курода, - что он вам приготовил самую лучшую комнату в гостинице.
Действительно, комната была великолепная. Большая, чистая, с балконом на канал и видом на город. В углублении - "такеномо" - высокая ваза и, как полагается, один цветок, на полу - четыре одинаковые большие плоские шелковые подушки, низенький столик, и больше ничего. Трудно это рассказать, но когда узнаешь Японию, ее быт, нравы, традиции, в этой пустоте чувствуешь такую гармонию и красоту, что каждая лишняя вещь - стул, стол, чемодан - режет глаз, как чернильное пятно на белом одеянии.
Вслед за нами беззвучно вплыла женщина в темном кимоно и высокой прическе, она повернулась ко мне, колени ее мягко и гибко подогнулись, она вся свернулась и,опираясь руками о татами, склонила голову до земли.
Что мне делать? Падать на колени? Кланяться стоя? Кто была эта женщина? Я с мольбой смотрела на Куроду.
– Это служанка, - сказал он, - здесь они еще сохранили старинный обычай кланяться в ноги, вы просто поклонитесь ей...
– И не успел договорить, как вдруг, вздернув штаны, подогнул колени, и вот оба они - и женщина, и Курода лежали на полу и кланялись друг другу, головами касаясь татами и бормоча приветствия. И то же с заведующим...
Сидели мы на полу, на плоских подушках. Ноги мешали, я не знала, куда их девать. Вытянувшись - неудобно, и спине больно, сядешь по-японски - на колени, колени болят, легче всего было сидеть, скрестив ноги, по-турецки. Женщина входила и выходила. Сначала она принесла печку, похожую на чугунок, полную горячих углей, и, опустившись на пол, щипчиками стала подбавлять черные угли. Это хибати - непременная принадлежность каждого японского дома. Зимой в японском доме в каждой комнате есть хибати, иногда другого отопления не бывает. Трудно себе представить, чтобы в японскую комнату можно было внести тяжеловесную европейскую печку с трубами - это нарушило бы всю красоту, всю гармонию японского дома. С другой стороны, я никогда не видала ничего более непрактичного и мучительного, чем хибати, - туда кладут непрогоревшие угли, отчего у меня всегда начинались страшные головные боли. Я страдала от них хронически, несколько раз почти теряя сознание. Впоследствии я предпочитала холод, надевала на себя несколько теплых кимоно, только бы не вносили в комнату хибати.
Первое, что подают в японском доме, - это зеленый чай с бобовыми пирожными. Чай этот японцы пьют несколько раз в день - среди дня, перед обедом, перед ужином, иногда после обеда.
От чая и хибати в номере у нас стало тепло и уютно. Женщина унесла поднос с чаем, придвинула к нам низенький столик и опять исчезла. Вернулась она обратно уже не одна. Несколько человек несли три подноса и деревянное ведро с рисом. На каждом подносе были чашечки фарфоровые, чашечки деревянные с супом, блюдечки с рыбой, с зеленью, соленая, свежая, тертая редька, бутылочка с соей. Женщина свернулась на полу рядом с рисом, и, как только фарфоровая чашечка с рисом опустошалась, она подкладывала еще. Курода
После ужина опять пришли несколько женщин. Они отодвинули бумажные, с белыми аистами дверцы - "шоджи" - в стене, вынули толстые шелковые не то одеяла, не то матрацы и постелили их на самой середине комнаты. Под изголовье положили круглый, жесткий, набитый стружками шелковый валик. Японки подкладывают его под шею и так спят, чтобы не растрепать прически, которые делаются иногда на несколько дней, других подушек они не употребляют. Сверху японки настелили несколько очень толстых шелковых одеял, громадное шелковое на вате кимоно, в которое было вложено бумажное - это вместо ночной рубашки.
Лекция моя была на другой день. Моими слушателями большей частью была учащаяся молодежь: девушки со свежими матовыми лицами, в кимоно и беленьких таби* и с гладко причесанными блестящими волосами, гимназистки в черных с золотыми пуговицами куртках, женщины и мужчины, почти все в кимоно. Они сидели два часа на полу, поджав под себя ноги, и терпеливо слушали. Должно быть, Курода прикрашивал мою речь. Я говорила минуту, две, а он переводил иногда более пяти минут. Но он говорил хорошо, потому что женщины то смеялись, то плакали и, вытаскивая из широких рукавов кимоно платочки, незаметно вытирали глаза.
Курода был доволен собой:
– Я хорошо говорил, - сказал он, - потому что это мой родной город.
На следующий день Курода уехал в деревню проведать мать, а меня оставил на попечение заведующего хозяйством.
Мне хотелось побыть одной, я устала от корреспондентов, разговоров, фотографов. Рано утром, записав адрес нашей гостиницы, я ушла в город. Я бродила по узким переулкам, любовалась чудесными лавочками с посудой, здесь ее было особенно много и она была особенно красочная, покупала ненужные вещи, смотрела, слушала и наслаждалась. Пришла я домой к обеду. Недалеко от гостиницы меня встретил заведующий.
– Что с вами случилось?
– спросил он испуганно.
– Я хотел обратиться к полиции. Где вы были?
– Я гуляла.
– Са-а-а! Я ужасно волновался.
– Он шел рядом со мной, крутил головой и охал: - Са-а-а.
– И пока я снимала башмаки у входа, о чем-то оживленно разговаривал с хозяином и охал: - Са-а-а!
После обеда я опять решила уйти, но в передней моих башмаков не оказалось. Я спросила хозяина. Он отрицательно крутил головой. Я стала сердиться, настаивать, указывая на свои ноги и жестами поясняя, что я хочу идти в город. Хозяин ушел, я думала, что он принесет мне башмаки, но вместо этого он привел с собой заведующего.
Теперь заведующий не отпускал меня ни на шаг. Я гулять, он за мной, я на балкон, и он на балкон, я сижу в своей комнате, он сидит тут же. Я выходила из комнаты, он торопливо вставал и шел. Я теряла терпение...
– Пожалуйста, оставьте меня, я хочу быть одна.
Он улыбался и ждал. Стоило мне двинуться, как он шел за мной.
– Извините меня, мне надо вымыть руки...
Он кланялся и улыбался:
– Пожалуйста, я провожу вас.
Когда я выходила из уборной, он стоял и ждал меня. Объясняться с ним было очень трудно. Предполагалось, что он говорил по-английски, но каждое слово он долго обдумывал, и понять его было трудно. У японцев, не бывших в Англии или Америке, своеобразный английский язык, который понять почти невозможно. Он долго, чему-то удивляясь, наклоняя голову то вправо, то влево, старался мне объяснить что-то и, когда я не понимала, вдруг неожиданно по-детски заливался хохотом.