Докер
Шрифт:
Держась обеими руками за стену, бочком, короткими шажками, Сергей Петрович добрался до дверей своей комнаты. Он нашел в себе силы открыть и закрыть дверь и, пошарив по ней, толкнуть задвижку, в страхе, что Вербенков может вернуться и последовать за ним.
— Сереженька, что с тобой?.. — вскрикнула проснувшаяся Мария.
Большим усилием воли, сквозь слипшиеся веки, Сергей Петрович посмотрел на жену, хотя и не увидел ее. Он занес назад руку, пытаясь стянуть с себя рубаху, но на это у него уже не хватило силы. Он сделал шаг и рухнул на упругие и сильные руки Марии.
Она уложила его на топчан, села рядом, — в нетрезвом виде он бывал совершенно беспомощным, — сняла с него
— Сереженька, кто это тебя?
Бока его были в почерневших синяках.
Но он не ответил. Он уже крепко спал.
Тогда она вскочила с топчана, набросила на плечи халат и, зажав полы в кулак, босая выбежала в сени. Рванула двери в столовую. Гостя там не было. Пустовала тахта, на ней постель даже не была раскрыта.
Она выбежала во двор. Калитка была настежь распахнута. Ударом ноги она прикрыла ее, посмотрела вправо и влево вдоль улицы. Вербенков был уже далеко от дома. Он шел широким и твердым шагом в сторону станции; правой свободной рукой он энергично размахивал, в левой нес свою сиреневую папку.
Она сперва тихо, потом уже громче окликнула его. Он не обернулся.
«Хорошо или плохо, что так у них закончился этот вечер?» — размышляла она, возвращаясь в дом. Теперь она не удерживала полы халата, и ветер трепал их, как парус. Продолжая размышлять над происшедшим, она подумала о том, что зря ее Сереженька поскандалил с этим Вербенковым, в то же время совсем не представляя себе, как он мог решиться на такое. Но синяки тому были убедительным свидетельством. Она терялась в догадках: «Поспорили из-за погибшей роты? Наговорил лишнее о его взлетах и падениях?.. Может быть, сказал что-то непотребное о его будущей диссертации?.. Вербенков еще способен сделать зло, — думала она, — хотя времена нынче уже не те… Но кто знает, кто знает!.. У него знакомства, у него влиятельные дружки… Отказался дописывать его диссертацию?.. Может быть, не стоило этого делать?.. Все равно Вербенков добьется своего, напишет свою работу. Если не сам, так кто-нибудь другой это сделает за него. И защитит! Атаковать он умеет! И будет потом людям лет десять морочить голову своими незрелыми научными выкладками и опытами. А там, пока разберутся в их ценности, подойдет уже пенсионный возраст, на что он и рассчитывает, уйдет он на покой с кандидатским званием и солидной пенсией. О большем он ведь не мечтает!..»
Когда Мария вошла в комнату, Сергей Петрович лежал на спине, разметав руки, закатив глаза и, как тогда, постанывая.
Чтобы снова, в третий раз, не вскрикнуть, она закусила руку. Через двадцать с лишним лет после окончания войны и она вспомнила войну. Война предстала перед ней тоже в поразительных подробностях. Тогда она была девчонкой и со стайкой сандружинниц работала в медсанбате. Как-то, уже перед самым окончанием войны в Карелии, летом 1944 года, их утром подняли по тревоге, посадили на грузовики и повезли лесными дорогами. В прокаленном солнцем лесу кружило голову от запаха сосны. Потом пошли смешанные леса. Вдоль дороги всюду росли ландыши. Их было море. Росли они букетиками, чем потрясли городских девочек.
Вскоре их привезли на большую лесную поляну. И поляна вся была утыкана букетиками ландышей. Но тут девочки закричали в голос.
Этот крик до сих пор стоит у нее в ушах. И она кричала вместе со всеми.
На поляне лежали убитые. Это были солдаты дивизии прорыва, остаток одной из рот — около ста человек, которую с неделю как принял Вербенков после присвоения ему лейтенантского звания. Эта рота шла в дивизии в авангарде наступающих войск во главе со своим новым честолюбивым командиром.
У
Трагедия с ротой произошла в час, когда на поляну случайно вышла группа блуждающих в окрестных лесах вражеских солдат во главе с капралом. (Подробности через несколько дней удалось узнать от раненого, схваченного при преследовании этой группы.) Капрал смекнул, в чем дело, первым выхватил финку, его примеру молча последовали его солдаты и, переползая от одного спящего к другому, одной рукой зажав им рот, а другой нанося короткий удар прямо в сердце, прикончили всех: одного, правда, не до самой смерти. Это был ее Сереженька, вернее, он стал им, когда она выходила его своими руками. Финка прошла мимо сердца, на расстоянии какого-то миллиметра…
Она нагнулась, приложила ухо к его груди — как тогда, на поляне, — он еле слышно дышал. Но сердце у него билось ровно.
Она подошла к окну. Снег по-прежнему плотным слоем лежал в саду и на вскопанных грядках огорода.
Она подумала о том, что именно с того летнего дня той далекой военной поры не может смотреть на ландыши. Что смотреть! Ненавидит! Если встретит где в лесу — отвернется.
Ветер дул с озера с нарастающей силой, и сиротливо покачивали голыми ветками яблони в саду. В прошлом году, помнится, в эту пору на них уже распустились первые почки.
Запаздывала, запаздывала в этом году весна.
Август 1967
Косов
КИРИЛЛ ДОРОШ ИДЕТ!..
Это было 12 ноября 1941 года.
Выехав рано утром из штаба 3-й морской бригады балтийцев в Доможирове, я часам к одиннадцати приехал в Нижнюю Свирицу. Мне здесь, на командном пункте 2-го батальона, надо было сменить лошадь, взять провожатого и пуститься в дальнюю дорогу на «пятачок», к Кириллу Дорошу.
Свирь уже была скована льдом, и катера, баркасы, самоходные баржи, застигнутые внезапно ударившими морозами, с трудом ломая лед, пробирались из Ладоги на зимнюю стоянку. А стоянки здесь всюду, как на реках Свирь и Паша, так и на каналах и протоках, окружающих Нижнюю Свирицу.
Пока меняли лошадь, я сидел у комбата Шумейко.
Комбат ухитрялся беседовать со мной и одновременно говорить по телефону с ротами. Вдруг он протянул мне трубку:
— Послушайте! Поет Дорош!
Беру трубку… и ушам своим не верю! В трубке поют:
А я піду в сад зелений, В сад криниченьку копать.Я с удивлением посмотрел на Шумейко.
Он рассмеялся:
— Стоят далеко, скучновато одним, вот и забавляет бойцов — своих и тыловых рот — песнями. Знает их — пропасть!
— Как далеко его рота?
— Да километров тридцать будет от нас.
Рота стоит от КП батальона… в тридцати километрах? Я сперва этому не поверил. Но Шумейко развернул передо мной карту. Я поразился. Ни в одной из войн, пожалуй, еще не бывало такого. Обычно роты стоят где-то рядом с КП батальона. Один-два километра — от силы! Как исключение, могли стоять и несколько дальше. Но тридцать километров?!