Доктор велел мадеру пить...
Шрифт:
И все же мне хочется вернуться к разговору о второй и третьей частях тетралогии "Волны черного моря", потому что они содержат много интереснейших фактов из детства и ранней молодости отца.
В романах "Хуторок в степи" и "Зимний ветер" биографические факты вправлены в беллетристическую форму.
Попробую вызволить их из плена, чтобы легче было соотнести с реальной судьбой живого автора, то есть моего отца.
В первом из названных романов повествуется, в частности, о путешествии
Греция, Италия, Швейцария...
При чтении романа самое сильное впечатление производили не описания стран и их туристических достопримечательностей, а удивительная легкость, с которой в царской России, в Одессе с помощью домашней кухарки и городового "выправляются" паспорта, открывающие беспрепятственный выезд из родной страны в любую часть света.
Были бы деньги.
Семейная легенда гласит (это уже не из книги, а из настоящей жизни), что папины родители, поженившись, договорились когда-нибудь потом, с детьми, которые у них обязательно появятся, совершить большое заграничное путешествие и для этой цели накопить необходимую сумму.
Судьба распорядилась иначе.
Папина мама умерла через несколько месяцев после рождения второго сына, оставив его и шестилетнего старшего брата с овдовевшим отцом.
Прошли годы, мальчик поросли, и отец решил осуществить план, задуманный в счастливые минуты супружеской жизни.
В семейном архиве сохранилась фотография, на которой изображены три путешественника из России на горной тропе в Швейцарских Альпах. Бородатый интеллигент в пенсне и рядом с ним два мальчика, один из которых, в романтической накидке мечтательно опирается на длинный альпеншток. Это и есть мой отец.
Так вот, в романе "Хуторок в степи" можно найти описание итальянского острова Капри, где оказались наши путешественники и где они встретились с буревестником революции Максимом Горьким.
Такой встречи, разумеется, на самом деле не было. Она потребовалась автору для определенных беллетристических нужд.
Но отец все-таки встречался с Горьким там же, на Капри много лет спустя и воспользовался достоверным материалом, сместив его во времени.
Много лет спустя отец вспомнит свое пребывание на Капри в очерке, посвященном Горькому, гостеприимному хозяину и блестящему рассказчику.
Непроизвольно щемящее чувство возникает во время чтения страниц, повествующих о возвращении на родину - из процветающей чистенькой заграницы в "немытую" Россию.
Более значительные эпизоды отцовской биографии используются в третьей части тетралогии, в романе "Зимний ветер", где главный герой Петя Бачей, ставший уже вполне взрослым молодым человеком отправляется вольноопределяющимся на фронт, участвует в боях первой мировой войны, получает контузию и ранение, которое по чистой случайности
Само собой разумеется, я неоднократно видел след этого ранения.
Две давно уже заживших, но навсегда оставшихся глубокими "вмятины" от влетевшего и вылетевшего осколка в верхней части правого бедра в опасной близости от детородного органа.
(Не знаю, как мне так спокойно удалось написать эти слова).
Рассказывая о своем ранении и показывая его, отец вовсе не драматизировал ситуацию, то есть относился к происшедшему с полным спокойствием, словно бы верил в свою неуязвимость.
Приблизительно также спокойно за свою жизнь, хотя и с нескрываемым восхищением работой хирурга он рассказывал о тяжелой операции, которую пережил на пороге старости.
Раковую опухоль вырезали, но возникла проблема - хватит ли оставшейся здоровой ткани для того, чтобы шов не разошелся.
Ткани хватило.
Отец в лицах передавал разговор двух хирургов, спорящих по его поводу: расползется шов или не расползется. И восторгался филигранной работой оперирующего хирурга, решительной и умелой женщины, участницы войны, которая осталась его доброй знакомой до конца жизни.
Шов не расползся.
Хотелось бы полистать, поизучать записные книжки, куда бы отец заносил свои наблюдения, сюжеты произведений и так далее.
Увы, таких книжек у отца нет.
Отец говорил, что время от времени пытался завести записную книжку, как это подобает но всякий раз у него не получалось. И он эту затею оставил.
Последние двадцать лет жизни он регулярно делал записи в дневнике. Итальянская переводчица как-то подарила ему специальную книжку, рассчитанную на весь год, с первого января до тридцать первого декабря. Книжка была очень красивая, в малиновой кожаной обложке и чуть ли не с золотым обрезом.
Не хочешь, в будешь писать!
Книжка называлась Agenda.
Каждый год у него появлялась книжка с таким названием, иногда присланная из Италии, иногда из Франции от преподавательницы русского языка в парижском лицее, выпускницы Сорбонны, которая защищала диссертацию по творчеству отца, для чего приехала как-то с визитом в Переделкино и с тех пор осталась другом дома.
Бывали случаи, когда на один и тот же год у отца на столе оказывалось две таких книжки, и обе его не устраивали.
Дело в том, что требовались книжки со страничками не разграфленными вертикальными полосками, а чистыми, в крайнем случае просто спокойно разлинованными. Иногда требуемого дневника так и не удавалось достать, и отец вынужден был заполнять разграфленные странички.
По почерку можно заметить наличие некоего раздражения...
Об этих дневниковых записях - особый разговор.
Как-нибудь потом, когда они будут тщательно изучены и осознаны.