Долгое дело

Родионов Станислав Васильевич

— Сергей, ждёшь Калязину? — зло спросил Петельников.

— Жду.

— Напрасно, — она даёт пресс-конференцию в клубе «Кому за тридцать».

Из дневника следователя.

Иногда мне легче понять преступный мотив злоумышленника, чем его последующее поведение. Казалось бы, ему нужно идти с повинной. Что иного выхода у преступника нет, доказывается почти с математической точностью…

Человек — это прежде всего существо моральное. Нет морали — и нет человека. Так вот преступник отвергает мораль в самой грубой форме, в форме преступления. Но, отвергнув мораль человеческого общества,

он сразу из него выбывает, — нельзя жить среди людей с нелюдской моралью. Выбывает, но куда? К себе подобным? Но таких сообществ, кроме мест заключения, у нас нет. К животным? Но он всё-таки имеет разум. К растениям? Но он же организм. К неживой природе? Но у него постукивает сердце…

У преступника только один путь — исправиться и прийти к людям.

Добровольная исповедь.

Кстати о преступниках. Когда бы и за что бы человека ни судили, его никогда не судят за то, за что его судят. Его всегда судят за утрату меры. Подождите усмехаться.

Украсть хочется каждому. Неужели вы не уносили домой казённые скрепки, писчую бумагу или карандаш? Уносили. Но вы не украдёте в магазине банку шпрот или пару ботинок. Потому что у вас есть чувство меры.

А когда видите красивую женщину, разве вам не хочется провести с ней вечер? Но вы удержитесь. Вы проведёте вечер, но не с этой красивой женщиной, и не здесь, и не сейчас, а а с другой и в ином месте. А вот насильник, не знавший чувства меры, не удержится.

По физиономии иногда так хочется дать, не правда ли? Вы сдерживаетесь, я тоже. Вместо этого мы бьём словами, — у нас чувство меры. А у хулигана его нет, он — кулаком.

Я и говорю, граждане правоведы, что все мы преступники. Только одни не утрачивают чувства меры и спокойно доживают до пенсии. А другие его утрачивают и получают за это срок.

Неужели я так глупа, чтобы утратить это драгоценное чувство?

Следователю Рябинину.

Кругом говорят об этой Калязиной. Я тоже отважилась написать вам про случай в автобусе…

Одна женщина вдруг заговорила громко, как бы вещая. Якобы шестнадцатого октября налетит ураган, вода в реке взбурлит и начнётся в городе наводнение… Кое-кто из пассажиров засмеялся: мол, какая гадалка. Сидят все с хитрыми улыбками. Женщина тогда и говорит: «Вы мне не верите… Вот я сейчас выйду, а через две остановки на моё место обязательно сядет военный…» Она вышла, пассажиры пустили ей вослед смешочки с прибаутками. Но у всех ушки на макушке — что-то будет через две остановки. А через две остановки автобус ахнул. Вошёл пожилой полковник и сел на её место… Что ж, и наводнение будет? А я ведь живу у самой воды.

Уважаемая гражданка Чертохина!

Описываемая вами женщина, видимо, решила позабавить пассажиров. Эпизод же с военным можно объяснить совпадением, или они могли быть знакомы, или она могла точно всё рассчитать, зная этот отрезок пути и привычку военного…

Прокурор района посмотрел на бумаги, принесённые из милиции, но его неохотный взгляд, столкнувшись с пружинистой силой толстой пачки, словно отскочил на часы — половина седьмого. Ушла секретарша, оставив дверь к нему приоткрытой. Затихла прокуратура. Нет, ещё не затихла, вроде бы у Демидовой постукивает машинка. Да и Рябинин, наверное, сидит; только сидит тихо.

Мысль о Рябинине толкнула руку к сигаретам. Он закурил, надеясь этим дурацким никотином затуманить беспокойство о калязинском деле. Рябинину предстояла поездка в городскую прокуратуру — продлевать срок следствия. Вот там и начнётся… Опытный следователь, юрист первого класса, современный мужчина не может одолеть колдунью. Не может провести опознаний и очных ставок, потому что она не приходит

вовремя. А уж эти виденные пожары, скисающие цистерны, бегающие спички… В городской посмеются. И строго спросят и с Рябинина, и с него, с надзирающего прокурора. Ну, он-то объяснит, его-то поймут… А Рябинин начнёт ведь спорить, доказывать и клокотать, как невыключенный чайник.

Беспалов нахмурился от странного желания — каким-нибудь невероятным способом обойтись без этой поездки в городскую прокуратуру; как-то отвести от этого лохматого человека в очках нервную схватку, которые тот находил почти ежедневно; закрыть его от других, плотно закрытых прокуроров. Беспалов нахмурился ещё строже, потому что это желание показалось ему не мужским и уж наверняка не прокурорским.

Мысль перескочила — вечерами она перескакивала чаще и свободнее — на самого себя…

Вот он. Ничего с ним не происходит. Здоровье хорошее. С женой отношения добрые, лет пять не ссорились. Сын вырос нормальный, в институт поступил без всякой помощи и с первого раза. Материальный достаток средний, хватает, свой «Москвич». Начальство ценит за спокойный характер и за то, что он редко беспокоит его, начальство. Ничего с ним, с Беспаловым, не происходит. Даже взысканий давненько не получал.

Он затушил недокуренную сигарету и придвинул милицейскую пачку бумаг с каким-то сторонним удивлением — остался для работы или для мемуарных размышлений?

— Кто-нибудь есть? — донеслось из приёмной через ту дверную щель, которую оставила секретарша.

— Гражданка, рабочий день кончился, — крикнул Беспалов.

Но гражданка была уже в этой дверной щели, раздвинув её плечами до нужной ширины. Чёрное длинное платье, выразительное лицо, украшения и странная поза, будто она стояла на цыпочках и хотела подпрыгнуть или взлететь. Вероятно, какая-нибудь артистка, вырвалась меж концертами, на такси, без плаща…

— Юрий Артемьевич, я пришла к Рябинину, а его нет.

Беспалов застегнул китель, чувствуя, как у него подсыхают губы, — он узнал Калязину.

— Почему не явились утром?

— Незапланированная встреча с трудящимися.

— Вы же знали, что следователь ждёт…

— Юрий Артемьевич, мне пришлось решить маленькую задачку: ехать к одному человеку, Рябинину, или к коллективу в триста человек. Думаю, что я поступила идеологически правильно.

— А я думаю, что Рябинин тоже поступил правильно и вынес постановление о принудительном приводе.

— Что это означает?

— Два милиционера придут к вам домой или на работу и доставят в прокуратуру.

Она передумала взлетать.

— Разрешите, я присяду…

Прокурор кивнул — он давно намеревался поговорить с ней и как-то помочь Рябинину.

— Гражданка Калязина, неужели вы считаете, что преступник может избежать ответственности, не являясь к следователю?

— Нет, я так не считаю.

— Зачем же вы увиливаете от опознания?

— Вы же спрашиваете не обо мне, а о преступнике.

— А вы разве не преступница?

Она тихо изумилась широко раскрытыми глазами:

— Я могу предъявить паспорт.

— Зачем?

— Чтобы доказать, что я Калязина.

— Я и так верю…

— А я не верю, что вы прокурор.

Беспалов непроизвольно и мельком обежал взглядом свой громадный прокурорский стол и маленький столик с кодексами и справочниками.

— Ах да у вас же звезда на кителе, — спохватилась Калязина.

— Говорите по существу, — сурово осадил прокурор, чтобы сразу избежать её телепатий.

— Я по существу: звезда на кителе, прокурор района — и называет меня преступницей. А разве моя вина доказана?

Беспалов погладил ладонью подбородок, примериваясь к челюсти.

— Я не обязан вам раскрывать следственные секреты.

— Была бы она доказана, вы заграбастали бы меня на казённые харчи, а?

Калязина прищурилась остро и точно, как смотрела вдаль, — проверяла верность своей мысли. На эту проверку Беспалов не отозвался ни словом, ни лицом, потому что удерживал пальцы от пошатывания подбородка. Вреднейшая привычка.